Статья бесплатная. Лекции целиком — по подписке от 9,92 €/мес Оформить
История Статья · бесплатно

Династия Чосон: пять веков истории Кореи

Король, ради которого провели трамвай к могиле жены, монахи, которых не пускали в столицу, и вдова — «ещё не умерший человек». Пять веков Кореи под одной династией: разбираемся по лекции историка-востоковеда Андрея Ланькова.

Обложка лекции «Династия Чосон»
Фрагмент из середины лекции · 1 минута бесплатно
Лекция 3 из 9 · цикл
Династия Чосон
Андрей Ланьков 2 ч 10,0/10
Смотреть целиком
Коротко
  • Династия Чосон правила Кореей 518 лет, с 1392 по 1910 год, и построила конфуцианское бюрократическое государство с экзаменами, шестью министерствами и цензоратом, который критиковал самого короля.
  • Корейское общество было сословным, почти как европейское: янбаны, добрый люд и подлый люд, причём зависимые ноби в отдельных уездах составляли от десятой части до трёх четвертей населения.
  • Имджинскую войну 1592–1598 годов, по оценке Ланькова, переломили партизаны, китайская армия и флот Ли Сунсина, который сделал из корабля платформу для артиллерии.
  • Христианство пришло в Корею через книги раньше миссионеров и с самого начала воспринималось как часть модернизации, за что его последователей казнили сотнями.
  • Открыв страну в 1876 году, Япония разделила корейскую элиту на консерваторов и радикалов, а судьбу полуострова решили великие державы: в 1910 году Корею аннексировали.
Содержание

Раз в неделю, по рассказу Андрея Ланькова, король Коджон ездил на могилу жены. Королеву Мин в 1895 году убили японцы, король её очень любил и пропускать эти поездки не мог. Но кортеж перекрывал движение в центре Сеула на час-другой, и монарх из-за этого переживал. Тогда к нему пришли два американских предпринимателя: ваше величество, у нас есть технология, сделаем самобеглую коляску, будете ездить к супруге и обратно, никому не мешая. Король согласился. Так в 1899 году в Сеуле появился трамвай. Строили его американцы Коллбран и Бостуик, а первая линия вела от района Содэмун у дворца к Чхоннянни, где находилась гробница королевы. По словам Ланькова, в составе был отдельный вагон, в котором ездил сам король.

Этот король правил страной, где буддийских монахов не пускали в столицу, вдову называли «ещё не умершим человеком», а дворянину не было стыдно пахать, зато стыдно было торговать. Трамвай и электрические лампочки во дворце появились в самом конце истории длиной в пять с лишним веков. Андрей Ланьков, историк-востоковед, кандидат исторических наук и профессор, посвятил ей одну из лекций своего цикла о Корее. Статья идёт за лекцией от переворота 1392 года до японской аннексии и опирается на запись и на исследования корейских подворных реестров. Где Ланьков предлагает свою трактовку, мы так и пишем, а где историки расходятся, приводим обе позиции.

Если забежать вперёд, ответ на главный вопрос такой. Династия Чосон правила Кореей 518 лет, с 1392 по 1910 год (с 1897 года государство называлось Корейской империей). Она построила конфуцианское бюрократическое государство, пережила японское и маньчжурские вторжения, на два века закрылась от мира и не выдержала встречи с индустриальной эпохой, когда судьбу полуострова стали решать Япония, Китай и Россия.

Как возникла династия Чосон и кто такой генерал Ли Сон Ге?

Корё между монголами и династией Мин

История династии Чосон начинается с монголов. Двор предшествующей династии Корё почти четыре десятилетия, с 1232 по 1270 год, пережидал их на острове Канхвадо у западного побережья. Ланьков называет остров «защищённым командным пунктом высшего корейского руководства»: флота у кочевников не было, и высадиться там им было сложно. В итоге Корё всё же признала власть монгольской династии Юань, и несколько десятилетий на рубеже XIII–XIV веков монгольские ханы, по совместительству китайские императоры, всерьёз влияли на корейскую политику. Для Ланькова это исключение: зависимость от Китая Корея, по его словам, признавала почти полторы тысячи лет, но обычно на бумаге.

Монгольская династия оказалась недолговечной. Китайские династии, замечает Ланьков, обычно жили лет 250–300, а Юань продержалась чуть больше столетия и в 1368 году рухнула: повстанцы взяли Пекин, последний император бежал в степь, в Китае утвердилась династия Мин. Уже в 1369 году корейский король Конмин объявил, что отныне считает правильным императором правителя Мин. Делить лояльность было нельзя. «По китайским представлениям император мог быть только один, — объясняет Ланьков. — Это ведь не только император Китая, это император Вселенной». Ну и Кореи тоже: где-то наверху китайский император, чуть ниже корейский король.

Переворот 1392 года

Корё этот манёвр не спас. Около двух десятилетий при дворе боролись промонгольские и антимонгольские группировки, и из этого хаоса победителем вышел генерал Ли Сон Ге. В 1392 году он сверг последнего короля Корё и провозгласил себя правителем. Дальше всё пошло по обычному сценарию. «Монархическая система — штука суровая, — говорит Ланьков. — Практически всех ближайших родственников свергнутой династии просто убили, утопили». Расправа случилась не в тот же день: последнего короля Корё Конъяна и членов рода Ван уничтожили в 1394 году.

Новая династия продержалась 518 лет. Ланьков называет это самым долгим правлением в Восточной Азии, если не считать японскую императорскую династию, которую он выносит за скобки как явление совсем другого рода: по официальной японской версии ей две с половиной тысячи лет, реально, по его оценке, около полутора.

Почему «Чосон», а не «династия Ли»

Правители новой династии носили фамилию Ли, и в старых книгах её часто называют династией Ли. По словам Ланькова, это название закрепилось под влиянием японской историографии конца XIX века. Логики в нём немного: у правителей Корё фамилия была Ван, но «династией Ван» её никто не называет. В Южной Корее принято официальное самоназвание, Чосон, и в российской традиции старый термин, по наблюдению лектора, уходит на глазах. А вот в КНДР историки по-прежнему пишут «династия Ли», Ричжо: Чосоном там называется сама страна.

Перенос столицы: почему Сеул назывался Ханъян

Одним из первых решений династии стал перенос столицы. В 1394 году двор переехал из Кэсона, который сейчас находится в Северной Корее почти у самой границы, в маленький тогда город, известный нам как Сеул. Только официально его так не называли. «Сеул по-корейски значит всего лишь „столица“, но это было разговорное название», — говорит Ланьков. Официальное имя по всем правилам записывали иероглифами: Ханъян или Хансон. При японцах, в 1910–1945 годах, город официально звался Кёнсон (по-японски Кэйдзё), и только в 1946 году «Сеул» стал официальным названием, хотя на иностранных картах, включая российские, город давно назывался именно так.

Почему в Корее эпохи Чосон конфуцианство вытеснило буддизм?

«Управлять империей, сидя на коне, невозможно»

Ли Сон Ге взял власть как военный, но в Корее эпохи Чосон, как и в других странах региона, такая власть быстро становилась гражданской. Ланьков приводит фразу, сказанную когда-то в Китае: «Империю можно завоевать, сидя на коне, но управлять ею, сидя на коне, невозможно». По преданию, записанному историком Сыма Цянем, так советник Лу Цзя урезонивал Лю Бана, основателя империи Хань. Опорой новой династии стали молодые конфуцианские чиновники и интеллектуалы. «Некоторые из них потом стареют», — добавляет лектор.

До этого, по словам Ланькова, почти тысячу лет государственной религией Кореи был буддизм. Конфуцианцы относились к нему плохо: чужеземное учение, иррациональное, нелогичное, где-то даже подозрительное с моральной точки зрения. Простолюдинам и женщинам буддистами быть можно, а серьёзный государственный муж должен быть конфуцианцем. Отдельные буддийские элементы с этим совмещались, но только элементы. Примерно за сто лет, к 1500 году, учение, определявшее корейскую высокую культуру, оказалось на обочине.

При этом буддизм никто не запрещал. Здесь Ланьков предлагает аналогию и сразу предупреждает: «Наверное, многие из вас будут критиковать её». По его словам, отношение к буддизму при Чосон немного напоминало отношение к православию в спокойные советские времена, скажем брежневские. Не преследовали, но человеку, который собирается делать карьеру в государственном аппарате, лучше было не слишком увлекаться. Немного можно, в разумных пределах.

Монахи в сословии «подлого люда»

Дискриминация при этом была вполне официальной. Буддийских монахов записали в так называемый подлый люд, в одно сословие с крепостными и проститутками. С 1623 по 1895 год им было запрещено входить в столицу. Ланьков упоминает исключения, например визит к близким родственникам, и формулирует мягко: шататься по улицам конфуцианской столицы монахам «не рекомендовалось». Строить храмы в городской черте было нельзя, за её пределами можно, на частные пожертвования.

Самая любопытная деталь касается налогов. «Если человек хотел стать буддийским монахом, то с точки зрения государства он уходил из налоговой системы, он был беглым налогоплательщиком», — объясняет Ланьков. Поэтому на постриг требовалось специальное свидетельство, и в конечном счёте его подписывал король. Не каждому лично: разрешения шли многими тысячами в год, и монарху, высшему бюрократу страны, приносили их на подпись списками.

Земельная реформа на рубеже XIV–XV веков

Главный удар нанесла земельная реформа. Монастыри при Корё владели огромными землями, и их конфискация входила в конфуцианскую программу. Ланьков относит реформу к XV веку, хотя точнее говорить о рубеже веков: ключевой закон о кваджон приняли в 1391 году, ещё при Корё, а храмовые земли массово конфисковали при третьем короле Чосон, Тхэджоне, в 1406 году. Конфуцианство, по крайней мере в теории, недолюбливало и аристократию: каждое поколение должно начинать с нуля, а высшее достижение — стать чиновником благодаря собственным достоинствам, «а не благодаря папиной фамилии или деньгам». Реформа подорвала и монастыри, и знать. По оценке Ланькова, с этого времени почти на пять столетий Корея стала страной мелкого помещичьего землевладения: элита по-прежнему владела землёй, но помещики эти были очень мелкими.

Как была устроена власть в Корее династии Чосон?

18 рангов и государственные экзамены

Власть в Корее династии Чосон держалась на бюрократии. Ланьков считает, что при Корё к настоящему бюрократическому государству только приблизились, а при Чосон примерно за столетие довели дело до конца. Оговоримся: и государственные экзамены (с 958 года), и шесть министерств существовали уже при Корё, так что речь о том, что машина наконец заработала в полную силу. Чиновничество делилось на 18 рангов, девять классов со старшей и младшей ступенью, с чёткими правилами выслуги: столько-то прослужил, получаешь повышение. Отбор шёл через экзамены. В теории сдавать их мог любой мужчина, на практике, по оценке Ланькова, ограничений было куда больше, чем в Китае. Центральное правительство правило страной из столицы, не оглядываясь на местных аристократов.

Шесть министерств

Во главе аппарата стояли шесть министерств. Названия их звучат странно, и Ланьков переводит их на современный язык:

  • Министерство церемониала, которое следит, «чтобы всё было правильно»: образование, поощрение правильного поведения, соцобеспечение.
  • Министерство по делам чиновников. Член правящего класса в конфуцианском мире почти по определению чиновник, так что этот «HR» был очень важен.
  • Министерство дворов, то есть финансов. Буквально речь о дверях: «Это те двери, в которые стучится налоговый инспектор».
  • Министерство наказаний: юстиция, полиция и суд. Никакого разделения властей, разумеется, не было.
  • Военное министерство.
  • Министерство общественных работ: дворцы и крепости, но прежде всего водохранилища, каналы и расчистка земли под заливные рисовые поля.

Последнее министерство Ланьков считает показательным. Деревне такие инженерные сооружения были не по силам, и государство постоянно вмешивалось: восточноазиатское государство, повторяет он, во многом было организатором производства. Министерства стояли вдоль центральной улицы Сеула, и правительственные учреждения располагаются там до сих пор, только улицу сильно расширили.

Два цензората: за чиновниками и за королём

Особенно Ланьков ценит систему цензоратов. Первый, Сахонбу, следил за моральным обликом чиновников: не берут ли взяток, не нарушают ли закон, и даже как ведут себя в личной жизни. Если человек проводит слишком много времени с куртизанками, да ещё в период траура, это уже аморальный поступок. «Это уже аморалка, — говорит лектор. — И у конфуцианского чиновника за аморалку вполне могли быть проблемы». Людям, жившим в советские времена, добавляет он, объяснять ничего не нужно. У второго цензората, Сагановона, задача была куда необычнее: критиковать действия самого монарха.

Границы провинций с 1413 года

Поражает и стабильность административного деления. Границы восьми провинций установили в 1413 году и с тех пор почти не меняли. В 1896 году часть провинций разделили надвое, так появились, например, Северная и Южная Хамгён, а после 1945 года прошло несколько небольших реформ. «Представьте, если бы сейчас в России границы были установлены вскоре после Куликовской битвы, при Дмитрии Донском», — предлагает Ланьков. Внешние границы, близкие к нынешним, Корея получила к середине XV века.

Какие сословия были в Корее эпохи Чосон: янбаны, добрый и подлый люд?

Янбаны — «две половины»

Корейское общество эпохи Чосон сложилось из двух плохо совместимых сеток. Конфуцианство к наследственным статусам относилось плохо: каждое поколение должно доказывать себя заново. В Китае, по словам Ланькова, сословий в строгом смысле почти не было. А в Корее поверх конфуцианства легла жёсткая сословная система, напоминающая скорее европейскую, в том числе российскую: сын дворянина дворянин, сын крепостного крепостной.

Высшее сословие, янбаны, Ланьков считает почти точной аналогией европейского дворянства. Слово означает «две половины», то есть военное и гражданское чиновничество. Но с военной половиной было плохо. Ланьков вспоминает недавний разговор с высокопоставленным японцем: тот к слову привёл старую китайскую поговорку, хоть и сформулировал её по-своему. В привычном виде она звучит так: из хорошего железа не куют гвоздей, из хороших людей не делают солдат. «Понятно, гвоздь — дешёвка, зачем на него тратить качественный металл?» — поясняет лектор. В Корее это отношение, по его словам, проявилось особенно сильно: династию основали военные, а армия за столетие мира атрофировалась до сил, годных в основном для полицейских операций. Эта оценка скорее про XVI век: в XV веке войска Чосон ещё успешно ходили в походы против чжурчжэней. Расчёт строился на том, что в большой войне с Японией или кочевниками на помощь придёт старший союзник, Китай.

Почему дворян было до 10%

Чтобы семья сохранила дворянский статус, по словам Ланькова, хватало, чтобы кто-то послужил хотя бы раз в три поколения (в литературе чаще называют срок в четыре поколения). Под это существовало множество синекур: человека назначали, он какое-то время числился на должности, и семья ещё пару поколений спокойно жила по-дворянски. Сегодня, говорит Ланьков, почти любой кореец расскажет вам, что его предки были дворянами, и ему это кое-что напоминает. В России 1990-х возникало ощущение, что после 1917 года «потомки крепостных и простонародье вдруг плодиться перестали, а все потомки графов да князей попадаются». И тут же сухая справка: «Я сам из крепостных».

Впрочем, дворян в Корее действительно было много. «В начале порядка одного процента, к XVIII веку — до 10%. А в некоторых районах дворян было даже больше 10%, что безумная цифра», — говорит Ланьков. Такого количества, по его словам, в Европе не найти даже в Польше и Венгрии. Цифры здесь — оценка самого лектора.

Секрет многочисленности дворянства в том, что сельский труд в конфуцианской стране не считался зазорным. Крестьян лупили палкой за недоимки, но формально они были «опорой страны». Каждую весну король лично вспахивал несколько борозд на специальном поле. «Понятно, что он пахать не умел, — говорит Ланьков. — Он шёл за плугом, а плуг вели двое специально отобранных пожилых уважаемых крестьян». Иерархия занятий выглядела так: чиновник, крестьянин, ремесленник и в самом низу торговец. Торговать дворянину было нельзя, ремеслом заниматься нежелательно, а работать в поле нормально, и беднейшие янбаны спокойно возделывали собственные участки. Отличало их другое: привилегированный доступ к экзаменам. Формально гражданские экзамены могли сдавать и простолюдины, но фактически это было им почти недоступно; к военным их допускали легче.

Быт высшего сословия был подчёркнуто скромным. Ланьков показывает изображение чиновника в кабинете: мебели почти нет, ширма вместо перегородки, письменный столик высотой сантиметров 40–50. Сидят прямо на полу, на подушке, потому что пол зимой топят. В Китае стул распространился ещё с X века, но ни в Корее, ни в Японии к этому новомодному веянию не прислушались.

Янмин, чунъины и чхонмин

Ниже стоял янмин, «добрый люд», слово в слово как русское «люди добрые». Это прежде всего крестьяне, которых в доиндустриальном обществе подавляющее большинство, плюс ремесленники и торговцы. В отличие от янбанов они несли две повинности сверх налогов. Воинскую на деле почти не отбывали лично, её заменял налог тканью, кунпхо, одна из самых тяжёлых податей. А трудовую отбывали вполне реально: копали каналы, строили водохранилища и дворцы. Инвентарь и еду давало государство, зарплату не платило. «Обязаловка», как говорит Ланьков.

С XVI века выделилась небольшая прослойка чунъинов, «средних людей». Ланьков предупреждает, что перевод «средний класс» неточен, и описывает их как неполноправных «полуянбанов», детей янбанов от наложниц и их потомков. В историографии эти группы обычно различают: чунъины — наследственные технические специалисты, а дети наложниц, сооль, занимали близкое к ним положение. Служить им было можно, но с ограничениями, поэтому многие уходили в технические профессии: счетоводы, правоведы, переводчики с японского, маньчжурского и живого китайского, а не древнекитайского, который знал любой янбан.

Положение земледельцев было тяжёлым. Лично свободные крестьяне часто арендовали землю, и плата могла запросто составить половину урожая. Существовало и крепостное право, которое отменяли в несколько приёмов в XIX веке. Крепостные составляли основу низшего сословия, чхонмин, «подлого люда». Туда же входили буддийские монахи и кисэн, элитные развлекательницы вроде японских гейш. По словам Ланькова, это были, пожалуй, самые образованные женщины Кореи, и при этом юридически «подлые» со всеми ограничениями.

Ланьков оценивает долю подлого люда до трети населения, и данные реестров с этим согласуются. Обзорная глава о холопстве в Чосон называет для XV–XVIII веков долю зависимых ноби более 30% и показывает, как она скакала по стране: больше 75% на севере Сеула в 1663 году и 10,8% в уезде Кымхва в 1672-м (Kim, 2023). Сравнительное исследование даёт около 43% для Тэгу в 1690 году и фиксирует сокращение доли в XVIII веке; его авторы считают неуместным называть ноби рабами в общем смысле слова (Rhee & Yang, 2010). Как именно называть эту группу, рабами, холопами или крепостными, историки спорят до сих пор. Все такие цифры восстанавливают по подворным реестрам отдельных уездов, а не по общенациональной переписи, и даже проследить по ним одних и тех же людей из переписи в перепись — отдельная исследовательская задача (Kim et al., 2013).

Пэкчоны

Особняком стояли пэкчоны, люди «грязных» профессий, в основном мясники. Ланьков сравнивает их с неприкасаемыми в Индии и буракуминами в Японии. Крепостной мог одеваться как все, а пэкчон был обязан носить особую одежду и жить в отдельных селениях. По словам Ланькова, даже передвигаться им полагалось особым образом, бочком и подпрыгивая, если рядом шёл «настоящий человек», хотя бы и бедный крестьянин. Задумано всё это было ради одного: чтобы никто не забыл об их второсортности. Откуда пэкчоны взялись, неизвестно. Многие считают их потомками кочевников, переселившихся ещё при Корё, но документов об этом нет, и Ланьков удивляется: документация в эту эпоху велась очень хорошо.

В колониальные 1920-е годы пэкчоны, разбогатевшие на растущем потреблении мяса, развернули борьбу за равноправие: в 1923 году возникло общество Хёнпхёнса, были демонстрации и столкновения. К середине 1930-х организованное движение сошло на нет, а после 1945 года растворилась и сама группа. Раздел страны и Корейская война перемешали население: люди бежали, переезжали за заработком, и на новом месте никто не объявлял о своём происхождении. Внешне пэкчоны ничем не отличались и говорили на том же корейском. Ланьков допускает, что некоторые нынешние «дворянские» семьи на деле хотя бы отчасти происходят из пэкчонов. «Ну кто ж это сейчас помнит? Это ж лучше забыть».

Положение женщин и вдов

Вся история Чосон, по словам Ланькова, это история конфуцианизации, и для женщин она означала только ухудшение. Развод, особенно по инициативе жены, порицали, наследство всё больше шло по мужской линии. Отзвуки этого лектор видит и в XX веке: вплоть до 1980-х развод что на Юге, что на Севере воспринимался как чрезвычайное происшествие. Для вдовы в языке было выражение миманъин, «ещё не умерший человек». Смысл его Ланьков расшифровывает так: вдова «пока по недоразумению не умерла». По своду законов «Кёнгук тэджон» 1485 года дети вдовы, вышедшей замуж повторно, лишались права сдавать экзамены и дворянских привилегий, а для элиты второй брак стал фактически невозможен, по осторожной оценке лектора, примерно с конца XVII века.

Простонародье выкручивалось с помощью обычая посам, который Ланьков, по его признанию, очень любит. Вдова договаривалась с мужчиной, иногда по любви, иногда потому, что одной жить трудно, а ему бобылём тоже, что он её «похитит». Мужчина с друзьями якобы нападал на бедную вдову, её заворачивали в соломенный мат и утаскивали. Считалось, что ночь она провела у похитителя, и деваться ей оставалось только замуж. Все понимали, что это спектакль, но без него повторный брак выглядел аморально. А так, иронизирует лектор, «мужик у нас похотливый, ну что с него взять? А женщина покорилась. Всё в порядке».

Мог ли умный простолюдин выбиться в люди? Ланьков отвечает сравнением с Россией XVIII–XIX веков: был Ломоносов, были однодворцы, дослужившиеся до генералов, но редко. Лично свободные иногда пробивались в чиновники, легче всего через военную карьеру, но система со временем только ужесточалась, а у подлого люда шансов не было вовсе. «Родился крепостным — остался крепостным». Как статус передавался от отца к сыну уже на излёте династии, исследователи изучают по сеульским подворным реестрам 1897–1906 годов (Kye & Park, 2019).

Когда в эпоху Чосон появился корейский алфавит хангыль?

Государственным языком Чосон, как и Корё, оставался древнекитайский, язык Китая второй половины I тысячелетия до нашей эры. Самим китайцам он к тому времени был непонятен примерно так же, как латынь современным итальянцам. А корейский, по сравнению Ланькова, отличается от китайского как русский от финского: это разные языковые семьи, хотя заимствований множество.

Алфавит создали в 1443 году и обнародовали в 1446-м при короле Седжоне, которого Ланьков считает самым замечательным правителем династии (при нём, кстати, пытались наладить метеонаблюдения и создали приборы для измерения осадков). В Корее создание письма принято приписывать лично королю, Ланьков говорит о группе специалистов, и вопрос об авторстве остаётся спорным. Техническое задание, по его пересказу, было таким: письмо должно выглядеть красиво, как иероглифы, и быть настолько простым, чтобы любой выучил его за несколько недель. Сегодня в центре Сеула стоит памятник Седжону с высеченным алфавитом.

Но дальше, по оценке Ланькова, около полутора веков хангылем почти никто не пользовался, если не считать официальных изданий вроде переводов буддийских сутр и «Од о драконах, летящих к небу». «У него были энтузиасты, но это было примерно как эсперанто», — говорит лектор. Первыми по-настоящему писать на нём стали женщины из дворянских семей: древнекитайскому девочек обычно не учили, а тут появилась простая система для родного языка. Чтобы понять, что писать на своём языке интересно и круто, по словам Ланькова, понадобилось от полутора до трёх веков.

Как Корея эпохи Чосон пережила войны с Японией и маньчжурами?

Миф о «постоянных нашествиях» и однополярная Восточная Азия

В Корее вам обязательно скажут: «На нашу страну постоянно нападали». Ланьков с этим стереотипом спорит. Войны, вторжения и смуты действительно начались, но с 1860-х годов. А до этого большая часть правления Чосон, «450–500 лет, — это мирные столетия». По его подсчёту, с 1368 года до Опиумной войны (1839–1842) между Китаем, Кореей, Вьетнамом и Японией случились всего две крупные войны: неудачная попытка Мин завоевать Вьетнам в начале XV века и японское вторжение в Корею в конце XVI. Подсчёт авторский, и лектор сам оговаривается, что были ещё маньчжурские вторжения. Мин пала в 1644 году под ударом крестьянского восстания, после чего Китай завоевали маньчжуры. Для Кореи итог за первые 450 лет такой: Имджинская война, два конфликта с маньчжурами и мелкие стычки на границах.

В первые века династии сильно досаждали пираты вако. В XIV–XV веках среди них преобладали японцы, в XVI веке большинство, по данным минских источников, составляли уже китайцы. Грабили они, напоминает Ланьков, вовсе не серебряный флот из Перу, как люди Флинта в песне, а прибрежные деревни. Крестьянину оставалось хватать детишек в охапку, ценности, и в лес, «если успеешь».

Причину долгого мира Ланьков видит в устройстве региона: это был однополярный мир. Китай превосходил всех соседей вместе взятых, а географически собрать против него коалицию было невозможно. Корейский король признавал верховенство китайского императора и при вступлении на престол получал из Пекина своего рода ярлык на княжение, хотя утверждение шло автоматически. Корея отправляла в Китай дань, император отвечал подарками. «Стоимость дани и стоимость подарков примерно совпадала, — замечает Ланьков. — Иначе говоря, речь шла о межгосударственной торговле». Это его трактовка: экономика даннической системы у историков остаётся предметом споров.

Имджинская война 1592–1598 годов

Имджин — это просто название года по шестидесятеричному календарю, 1592-го. Японию незадолго до этого объединил Тоётоми Хидэёси, которому хотелось повторить деяния Чингисхана и подмять хотя бы Китай. «Если Чингисхан смог, почему бы не я?» — так, по версии лектора, рассуждал Хидэёси. Начинать надо было с Кореи.

В мае 1592 года японцы высадились. За плечами у них были десятилетия внутренних войн и хорошо освоенное огнестрельное оружие, попавшее когда-то из Европы. Корейская армия, немногочисленная и вооружённая луками, копьями и плохонькими мечами, была смята. Двор бросил Сеул, бежал к китайской границе, в Ыйджу, и запросил помощи у Китая. Японцы заняли основные хлебные районы и главные города, Сеул и Пхеньян. К лету казалось, что всё кончено.

Войну, по оценке Ланькова, переломили три силы. Первая — партизаны. Для корейцев Имджинская война примерно то же, что для России 1812 год, и Ланьков вспоминает пушкинское «остервенение народа»: своих помещиков не любили, но чужих ещё меньше. Через несколько месяцев японцы держали города, но выйти из них не могли. Стоило им отправиться за едой, как откуда-то появлялись «корейские мужики, плохо вооружённые, но они ж на своей земле, знают, где спрятаться, как подползти к японцу и огреть его чем-нибудь тяжёлым по башке». Вторая сила — регулярная китайская армия: в Пекине решили не рисковать, вдруг у Хидэёси и правда получится, как у Чингисхана.

Адмирал Ли Сунсин и корабли-черепахи

Третьей и главной силой стал флот. Лучший, по мнению Ланькова, в тогдашней Восточной Азии, да ещё с выдающимся командующим, адмиралом Ли Сунсином. Обычно вспоминают его корабль-черепаху, бронированное судно с шипами на крыше, чтобы японская абордажная партия не могла залезть. Но главную идею адмирала Ланьков видит в другом. Для японцев морской бой был продолжением сухопутного: подплываешь, сцепляешься, и с катаной в руках рубиться.

«Корабль — это не платформа для абордажников, а платформа для артиллерии»

Пушки на корейских кораблях стояли и раньше: ещё в 1380 году Чхве Мусон расстрелял флот вако у Чинпхо. Но Ли Сунсин построил на артиллерийском бое всю тактику. Корейский флот патрулировал пролив и топил всё японское, что там появлялось, или заходил в гавань с японскими судами и, как выражается Ланьков, «проводил хорошие учебные стрельбы»: ответить на огонь даже слабеньких малокалиберных пушек японцам было нечем. Снабжение армии на материке оказалось перерезано. В 1598 году, после смерти Хидэёси, японцы вывели войска. Ли Сунсин погиб в последнем сражении войны, при Норяне, уже фактически победив. Ланьков оговаривается, что его схема упрощена, но итог формулирует так: блестяще начав, Япония войну проиграла. Так её видят корейцы; в японской историографии исход оценивают иначе.

Маньчжурские вторжения и признание Цин

Второй кризис был менее разрушительным. В степях усилилось маньчжурское государство, называвшее себя сначала Поздней Цзинь, потом Цин. Перед походом на Китай маньчжуры решили обезопасить фланг и дважды вторглись в Корею, в 1627 и в 1636–1637 годах. Ланьков описывает эти вторжения как точечные кавалерийские рейды, а не массированные нашествия, как у японцев. Второе, впрочем, вела крупная армия: король Инджо выдержал осаду в крепости Намхансансон и капитулировал. Корее пришлось признать «императором Вселенной» правителя Цин. Маньчжуров в Корее считали варварами. При короле Хёджоне (1649–1659) готовили планы северного похода, и, по словам Ланькова, секретные планы войны с маньчжурами держали наготове до конца XVIII века, на случай если их династия зашатается.

Самоизоляция: японская фактория в Пусане и Хендрик Хамел

После 1637 года наступили двести лет спокойствия. Лектор вспоминает пару мятежей, в одном из которых восставшие ненадолго взяли столицу; самым крупным потрясением стало крестьянское восстание Хон Гённэ в 1811–1812 годах. Одновременно страна закрылась. Выезжать за границу частным лицам было нельзя, только в составе официальных миссий. Легально въезжали лишь китайские послы и японцы, да и японцам разрешали только торговую факторию на месте нынешнего Пусана. Вокруг неё, по словам лектора, потом и вырос современный город. Жило там несколько сотен мужчин, в основном с острова Цусима, по пропускам. За связь с кореянкой теоретически полагалась смертная казнь; на практике мужчину высылали, а женщину наказывали палками, и такими дозами, что многие не выживали. Женщин в факторию не допускали, объясняет Ланьков, «чтобы не засиживались мужики, чтобы быстрее домой возвращались».

Моряков, которых выбрасывало на корейский берег, проверяли на шпионаж (ни одного шпиона, насколько знает Ланьков, так и не поймали). Японцев, китайцев и вьетнамцев, своих по конфуцианскому миру, отправляли домой. Европейцев, почти всегда голландцев, не выпускали: их брали на службу, платили неплохое жалованье, давали дом, они женились. Ценность их была в том, что любой моряк того времени кое-что понимал в артиллерии, а превосходство западной военной техники в Корее уже осознавали. Исключение одно: голландец Хендрик Хамел, потерпевший крушение в 1653 году, провёл в Корее 13 лет, а в 1666 году с несколькими товарищами бежал на лодке в Японию, в голландскую факторию в Нагасаки. Его отчёт для Ост-Индской компании, изданный затем книгой, стал первой книгой о Корее на западном языке.

Что изменилось в Корее XVII–XVIII веков: деньги, «реальные науки» и христианство?

Денежная экономика и спор о «своём капитализме»

Во внутренней политике XVII–XVIII веков шла ожесточённая борьба так называемых четырёх партий, хотя идеологически они мало различались. До крайностей доходило редко: уважаемого противника не казнили, ему «жаловали ядом», то есть присылали яд и предлагали покончить с собой.

Куда интереснее перемены в экономике. В Корее до сих пор спорят, зародился ли там собственный капитализм. Ланьков признаётся, что мнение у него есть: кажется, зародился. Но высказывает он его осторожно, потому что такие споры, по его словам, «окрашены националистическими и идеологическими эмоциями. А такие эмоции серьёзному историческому исследованию только мешают». Южнокорейская историография испытала сильное влияние марксизма в советской интерпретации, и желание найти «свой» капитализм там велико.

Факты при этом выразительные. Монету в Корее чеканили ещё в 996 году, и веками ничего не выходило: крестьяне не понимали, зачем менять настоящий вкусный рис на кусочки металла. «Монетку-то не съешь, а рис-то съешь», — пересказывает их логику Ланьков. И вдруг с XVII века монета пошла, в 1678 году начали массово выпускать «Санпхён тхонбо». В XVIII веке налоги частично перевели в деньги, хотя рисом и тканью их брали ещё долго. Появились частные предприятия, в том числе горнорудные, и их рост даже беспокоил власти; в Сеуле выросли крупные торговые дома.

Коперник и Евклид по-древнекитайски

Изменилась и интеллектуальная атмосфера. Небольшая, но растущая часть образованных корейцев начала спрашивать: зачем нам все эти рассуждения об инь и ян, о том, что первично, начало ли или начало ци? «Нас интересует, Земля вокруг Солнца вертится или наоборот». Для правильного конфуцианского учёного вопрос неприличный, ему полагалось изучать древнекитайскую историю и слагать классические стихи. А тут интерес к географии, астрономии, устройству Вселенной, строительным расчётам. В историографии это направление известно как сирхак, «реальные науки».

Читали эти корейцы книги из Китая, изложения европейской науки на древнекитайском, единственном тогда языке высокой культуры. Делали их миссионеры-иезуиты, которые надеялись нести слово Христово через естественные науки: в 1607 году вышел перевод Евклида, астрономию излагали в основном по Тихо Браге. Ланьков называет среди переведённых авторов ещё и Ньютона, но тут он поторопился: Ньютон дошёл до китайских читателей только в XIX веке и не через иезуитов. О Корее миссионеры почти не думали, а массового обращения Китая так и не случилось. Зато в Корее книги пользовались большим успехом, и упоминания христианства на их страницах вызвали интерес к экзотической заморской религии.

Христиане без миссионеров и «гора отрубленных голов»

Так сложился, по словам Ланькова, пожалуй, уникальный случай: первые корейские христиане обратились через книгу, до появления миссионеров. Только в 1784 году им удалось включить своего человека, Ли Сынхуна, в посольство в Пекин, где он принял крещение. Лектор видит здесь парадокс: в Европе католическая церковь тогда, по его оценке, держалась довольно обскурантистски, а в Корее христианство с самого начала пришло как часть модернизационного пакета, и связка эта продержалась очень долго.

«Учение Христово и сопромат — это одно»

Правительство встретило новую веру в штыки. Христиане отказывались приносить жертвы духам предков, а считалось, что без жертв предки будут голодать и мучиться в загробном мире. Обрекать на это своих родителей выглядело верхом аморальности; в 1791 году казнь христиан, сжёгших поминальные таблички, открыла череду гонений. Кроме того, христиан, как признаёт Ланьков, не без некоторых оснований подозревали в том, что они станут пятой колонной иностранцев: в 1801 году перехватили письмо католика Хван Саёна, который просил прислать западный флот. Недалеко от места, где записывалась лекция, есть холм Чольтусан, «гора отрубленных голов»: там, в основном в 1866 году, казнили христиан, а сейчас стоят музей и памятный храм. Число казнённых, по словам лектора, измерялось «большими сотнями или небольшими тысячами». Миссионеров, в основном французов, иногда китайцев, нелегально проникавших в страну, раз за разом выслеживали и казнили, но приходили новые. Справиться с христианством так и не удалось. Что заставляло людей умирать за веру, узнанную из книг? Ланьков отвечает просто: за религию, да и за многие идеи, люди умирают всегда. «Это не так уж и плохо, наверное».

При всей строгости эпохи жизнь не сводилась к ритуалу. Элитная культура, по словам лектора, была сухой и «застёгнутой на все пуговицы», а у простых людей были шумные барабанные пляски, народная музыка и праздники. Конфуцианские правила касались в основном элиты: до народа они доходили плохо, радио и школ для массовой обработки умов ещё не было, а соблюдать все предписания было попросту дорого. Да и сами конфуцианцы при случае не отказывались покататься на лодочке, правда, замечает Ланьков, скорее с какой-нибудь кисэн, чем с женой.

Почему пала династия Чосон и что она оставила Корее?

Корабли «большие как горы» и договор 1876 года

Падение династии Чосон началось с середины XIX века, когда европейские державы дотянулись до Восточной Азии. Опиумные войны показали, что против западной военной техники регион беспомощен: по словам Ланькова, 10–15 тысяч британских солдат сметали армии в 100–150 тысяч китайцев. В 1853–1854 годах американская эскадра коммодора Перри демонстрацией силы у Эдо, нынешнего Токио, добилась от японского правительства договора. А у корейских берегов всё чаще появлялись странные корабли, «большие как горы», с непривычными парусами, которые почему-то валили клубы дыма.

В Сеуле спорили. Одни хотели сохранить изоляцию, другие считали, что страну рано или поздно придётся открыть, и это были во многом те, кто читал западные книги и возился с микроскопами, телескопами и подъёмными кранами, которые ввозили ещё с XVIII века. Но, как Китай и Японию, Корею открыли извне, и не западные державы, а японцы. В 1876 году Япония поступила с Кореей так, как двадцатью годами раньше с ней самой поступили американцы: отправила флот к острову Канхвадо, тому самому «командному пункту», и заставила подписать договор об открытии страны.

Пришли торговцы, дипломаты и миссионеры. В 1880-е годы появились первые современные школы, где учили брать интегралы и говорить по-французски и по-английски. Большинство из них основали миссионеры, хотя были и другие: школу Вонсан хакса в 1883 году открыли сами корейцы, а Югён конвон в 1886-м было государственным. Связка христианства и современного знания только окрепла: по словам Ланькова, в 1890–1920-х годах кореец, умевший брать интегралы, почти всегда оказывался выпускником протестантской или католической школы. Одновременно, считает лектор, дешёвые фабричные товары из Ливерпуля, а всё больше из Осаки, обрушили корейское ремесло, и значительная часть населения была глубоко недовольна переменами.

Фундаменталисты, консерваторы и радикалы

Корейское общество раскололось на три лагеря. Фундаменталисты звали вернуться к скрепам, к учению Конфуция и Мэн-цзы. По словам Ланькова, их голоса быстро стихли и к 1910 году исчезли. При этом их лозунг «охранять правильное, отторгать ложное» питал «армии справедливости», ыйбён, которые в 1895–1910-х годах вели вооружённую борьбу с японцами.

Консерваторы, а среди них были сам король Коджон и его влиятельная супруга королева Мин, хотели сохранить культуру, ценности, привилегии янбанов и встроить в эту систему западный ВПК: пулемёты можно и купить, главное научить военных ими пользоваться. Образцом им сначала служил Китай с политикой самоусиления, а после того как Япония вытеснила Китай из Кореи, Россия. «Россия — это самодержавие, дворянские привилегии, сословная система, но в то же время и броненосец, и пулемёты», — объясняет Ланьков логику этого выбора.

Радикальные реформаторы хотели сделать из Кореи вторую Японию: полностью вестернизировать жизнь, ввести конституционную монархию, а потом, может быть, и республику. Многие из них со временем разочаровались в Японии, поняв, что это ещё одна империалистическая держава со своими интересами. Борьба трёх лагерей определила последние десятилетия династии, рухнувшей в 1910 году.

Король Коджон: электричество, телефон, трамвай

Коджона, правившего больше сорока лет, до отречения в 1907 году, часто рисуют отсталым подкаблучником. Ланьков с этим не согласен: по его словам, король был страстно увлечён технологиями. Узнав, что в Америке придумали стеклянный шарик, который светится от нажатия кнопки, он поручил своей миссии в Вашингтоне («тогда посольств не было») договориться с Эдисоном. Лаборатория Эдисона прислала оборудование и людей, и в 1887 году во дворце Кёнбоккун зажглось электричество. Король любил говорить по телефону, интересовался звукозаписью и одним из первых корейцев позировал фотографу. Отношения с женой лектор описывает как своеобразный тандем, а не подчинение. Объяснение консерватизма короля у него трезвое: Коджон хотел освоить новые технологии и сохранить старую Корею, где он был абсолютным монархом. «А иметь абсолютную власть — это приятно, согласитесь».

Когда Ланькова спросили о самых выдающихся правителях Чосон, он назвал Седжона, реформатора XVIII века Ёнджо и неудачника Кванхэгуна, который пытался остаться в стороне от схватки Мин с маньчжурами. Кванхэгуна свергли, но, что редкость, не убили, а сослали под надзор на остров Чеджудо, «сейчас главный курорт Кореи». Четвёртым, с оговорками, он добавил Коджона.

Наследие Чосон

В конце лекции Ланьков перечисляет, что пять веков Чосон, вместе с предшествующей Корё, оставили стране. Высокую трудовую культуру людей заливных рисовых полей: умение координировать усилия с соседями и одновременно выполнять приказы. Эгалитарные ценности: при всей сословности считалось, что в идеале возможности должны быть равны, а продвигаться нужно по заслугам. Почти идеальную этническую однородность: меньшинства, оставшиеся от Корё, включая мусульман, чьи обычаи запретили в 1427 году, исчезли к середине XV века, хотя сам лектор считает эту черту второстепенной. Культ образования как самого надёжного социального лифта. И культ успеха в этом мире. По словам Ланькова, конфуцианство, в отличие от христианства и ислама, не видело особой моральной заслуги в бедности: небо вознаграждает за достоинства здесь и сейчас, а неудачник, видимо, чем-то его прогневал. Это его обобщение, и с оговоркой: конфуцианская традиция знала и культ добродетельной бедности, хотя бы в образе ученика Конфуция Янь Хуэя. Весь набор, считает Ланьков, оказался почти идеальным для будущего капиталистического рывка, но как он сработал, уже тема XX века.

Король, ездивший в собственном вагоне к могиле убитой жены, пожалуй, лучший символ этого финала. Он увлекался электричеством и телефоном, хотел сохранить старую Корею и купить для неё пулемёты, а страна тем временем оказалась, по выражению Ланькова, зажата с трёх сторон великими державами. Лектор называет Коджона человеком, интересовавшимся внешним миром, субъективно добросовестным и старавшимся как-то выкрутиться из почти безнадёжного положения.

«Человек очень многое хотел сделать, но давление внешних сил было таким, что сделать в тот момент хоть что-либо было очень и очень сложно»

Частые вопросы

Сколько лет правила династия Чосон?

Династия Чосон правила Кореей 518 лет, с 1392 по 1910 год. С 1897 года государство называлось Корейской империей, но правил тот же королевский род Ли. Конец династии положила аннексия Кореи Японией в 1910 году.

Кто основал династию Чосон?

Основателем династии стал генерал Ли Сон Ге. В 1392 году он сверг последнего короля династии Корё и провозгласил себя правителем Кореи. Опорой новой власти стали молодые конфуцианские чиновники, которые оттеснили буддизм и выстроили бюрократическое государство с экзаменами и шестью министерствами.

Почему пала династия Чосон?

Корея не смогла противостоять индустриальным державам. В 1876 году Япония силой открыла страну, дешёвый импорт разорял ремесленников, а элита раскололась на консерваторов и радикальных реформаторов. Судьбу полуострова решали Япония, Китай и Россия, и в 1910 году Япония аннексировала Корею.

Какая столица была у династии Чосон?

В 1394 году столицу перенесли из Кэсона в город, который мы знаем как Сеул. Официально он назывался Ханъян или Хансон, при японцах Кёнсон, а слово Сеул по-корейски означает просто столица и долго оставалось разговорным названием. Официальным оно стало только в 1946 году.

Кто такие янбаны в Корее?

Янбаны были высшим сословием Кореи эпохи Чосон, аналогом европейского дворянства. Слово буквально значит две половины, то есть военное и гражданское чиновничество. Они были освобождены от воинской повинности и военного налога, имели привилегированный доступ к экзаменам и могли сами работать в поле, но торговать им было нельзя. По оценке Андрея Ланькова, к XVIII веку их доля доходила до 10% населения.

Источники и литература

  1. ↑ Kim, S. J. (2023). «Slavery in Chosŏn Korea.» The Palgrave Handbook of Global Slavery throughout History: 319–338. DOI: 10.1007/978-3-031-13260-5_18
  2. ↑ Rhee, Y. H.; Yang, D. (2010). «Korean Nobi and American Black Slavery: An Essay in Comparison.» Millennial Asia 1(1): 5–39. DOI: 10.1177/097639961000100102
  3. ↑ Kim, K.; Park, H.; Jo, H. (2013). «Tracking individuals and households: longitudinal features of Danseong household register data.» The History of the Family 18(4): 378–397. DOI: 10.1080/1081602x.2013.801357
  4. ↑ Kye, B.; Park, H. (2019). «Intergenerational status mobility in nineteenth-century Korea: Evidence of Seoul household registers from 1897 to 1906.» Research in Social Stratification and Mobility 60: 52–65. DOI: 10.1016/j.rssm.2019.03.001
Автор статьи
C
Редакция CuriosophyСтатьи по лекциям

Пересказываем лекции так, чтобы главное можно было прочитать за десять минут.

Лектор
Андрей Ланьков
Андрей Ланьковисторик-востоковед, кандидат исторических наук, профессор · 9 лекций

Историк, востоковед, публицист

Все лекции автора
Читать дальше
Что такое сионизм и кто такие сионисты
История · 18 мин чтения

Цикл «Страна утренней свежести: история Кореи от дольменов до K-pop»

Весь цикл

Лекции по теме

Вся тема «История»
13,99 €/меслекция целиком и весь цикл