Обложка лекции «Корея в колониальный период» Фрагмент из середины лекции · до 1 минуты

Посмотрите фрагмент лекции

Фрагмент до одной минуты из середины записи — бесплатно и без регистрации.

Смотреть лекцию целиком

Андрей Ланьков : Корея в колониальный период

15 октября 2026
119 минут
Онлайн
78
10,0/10 (4 )

Тридцать пять лет японского правления (1910–1945) — тема, в которой до сих пор трудно отделить историю от политики. Лекция показывает весь спектр: жёсткое военное управление 1910-х, миллионные демонстрации Первомартовского движения 1919 года, относительно либеральные 1920-е с корейскими газетами, театрами и кинематографом, и финальный период — принудительная ассимиляция, запрет корейского языка в школах, смена фамилий на японские и мобилизация «женщин для утешения» в военные бордели. 

При этом Япония — в отличие от европейских колонизаторов — строила в Корее заводы, железные дороги и электростанции. К 1945 году север полуострова был одним из самых промышленно развитых районов Восточной Азии. Половина мальчиков ходила в начальную школу. Корейские предприниматели, пусть и в тени японских дзайбацу, создавали собственный бизнес в лёгкой промышленности и розничной торговле. 

Третья тема — диаспора: переселенцы в Россию, Маньчжурию, Японию, на Гавайи. Партизанские базы в Китае, студенческие кружки в Токио, коммунистические ячейки в Шанхае. Именно в этих эмигрантских сообществах выросли будущие лидеры обоих корейских государств.

Конспект

В апреле 1895 года весь мир испытал шок. Огромный Китай, над чьими размерами привыкли благоговеть, был выбит нокаутирующим ударом крошечной Японии — той самой, над которой ещё вчера посмеивались: «Вон они там обезьянничают, копируют европейцев, как смешно!» После Симоносекского договора смеяться перестали. А главной ареной, где теперь столкнулись интересы великих держав, стал Корейский полуостров — зажатый между соперниками, доверчивый к международному праву и почти обречённый стать чьей-то добычей.

Кофе для короля и побег в русскую миссию

С 1895 по 1905 год за влияние в Корее боролись Россия и Япония. И хотя по объёмам торговли и инвестиций Япония превосходила Россию тотально — она ведь была рядом, а Транссиб ещё только достраивался, — именно эти десять лет стали временем мощнейшего российского культурного присутствия. Посланник Карл Иванович Вебер, один из лучших дипломатов за всю историю российско-корейских отношений, сумел наладить блестящие связи с корейским двором. Доходило до забавного: родственница его жены, Антуанетта Зонтаг, приучила корейского короля к кофе — варила она его первоклассно — и получила лицензию на первый в Корее ресторан и первое кафе. А морской инженер Афанасий Середин-Сабатин, немного учившийся архитектуре в Петербурге, фактически в одиночку строил современный Сеул: больше половины европейских зданий той эпохи — его работа.

Но за культурным обаянием скрывалась мрачная логика империй. Японское руководство всё громче требовало превратить Корею в колонию — и для обороны (без контроля над полуостровом никто не высадит десант в Японии), и для наступления (без Кореи не прорваться в Китай). И тогда случилось нечто, чему почти нет аналогов в мировой дипломатии. Японский посланник Миура Горо, обеспокоенный влиянием королевы Мин — а именно она, по его мнению, определяла стратегию двора, — нанял профессиональных убийц. Вступив в сговор со свёкром королевы, который люто её ненавидел, 8 октября 1895 года наёмники ворвались во дворец и убили корейскую королеву. Миуру формально отдали под суд — и оправдали.

Король Коджон понял, что следующим может стать он сам. И в феврале 1896 года на рассвете тайно бежал в русскую миссию. Целый год корейский монарх управлял своей страной из здания российского посольства — под защитой горстки морской пехоты и, главное, экстерриториальности. В те времена японцы серьёзно относились к международному праву: с «дикарями» можно было делать что угодно, а вот между «цивилизованными» державами всё строго по-джентльменски. Безопасность короля была гарантирована.

Когда наивная вера в международное право не спасает

Поражение России в войне 1904–1905 годов решило судьбу Кореи. По Портсмутскому договору Россия признала японские преимущественные права на полуострове. Буквально в следующем месяце был подписан договор о протекторате: Корея лишилась права на самостоятельную внешнюю политику, затем — собственной армии, затем теряла суверенитет кусок за куском.

Коджон пытался сопротивляться почти трогательно наивно. В 1907 году он отправил своих представителей на международную конференцию в Гааге — заявить, что все соглашения с Японией навязаны насильно. Глядя на корейскую политику тех лет, поражаешься, насколько искренне даже прагматичные и где-то циничные корейцы верили в международное право, в то, что всех можно убедить, показав свою правоту. Разумеется, никто не стал слушать «очередных дикарей». Взбешённые японцы добились лишь отставки самого короля. А все державы — включая Россию, США и Великобританию — признали превращение Кореи в японскую колонию. К 1911 году последние корейские партизаны — около 50 тысяч на пике, вооружённые кто чем и одетые в традиционные одежды — были вытеснены в Китай. Против них стояла лучшая армия Азии. Исход был предрешён.

Три Кореи под одной обложкой учебника

Корейские учебники обычно красят все 35 лет японского правления одним цветом. На деле это три очень разных эпохи. Первая — с 1910 до конца 1919 года — время жёсткого подавления: все газеты на корейском языке закрыты, корейцы подлежат телесным наказаниям, а живущие в Корее японцы — нет. Даже съездить в Японию корейцу просто так было нельзя, хотя формально он стал подданным японского императора.

Перелом наступил после трагедии и триумфа одновременно. В январе 1919 года умер старый король Коджон — символ прежней Кореи. Траурные шествия переросли в движение, а 1 марта группа националистически настроенных интеллигентов зачитала Декларацию о независимости. Вдохновлённые Вудро Вильсоном с его тезисом о праве наций на самоопределение и Ганди с идеей ненасильственного сопротивления, руководители движения сознательно отказались от силы. В выступлениях участвовало от полумиллиона до миллиона человек — четверть взрослого населения страны. Против них всё равно применили оружие: более 500 убитых, около 15 тысяч арестованных. Среди арестованных оказался молодой учитель-миссионер Ким Хёнчик, у которого тогда был семилетний сын — Ким Ир Сен.

Самое любопытное — реакция японцев. Для многих в японской элите восстание стало шоком. Они искренне верили собственной пропаганде: будто несут «бремя жёлтого человека», будто они — правильные, гуманные колонизаторы, не то что жестокие британцы и французы. Именно этот шок открыл дорогу «культурному правлению» адмирала Сайто Макото: отмена телесных наказаний, возвращение корейской прессы, допуск корейских детей в школы. Правда, Сайто позже убили японские фашисты — за излишний либерализм и прокорейские симпатии.

Колония, которую строили всерьёз

Вот парадокс, который переворачивает привычное представление о колониях. Почти все колониальные державы сознательно не развивали в своих владениях тяжёлую промышленность. Корея стала исключением — и причина проста: Япония уходить не собиралась. Британцы понимали, что рано или поздно покинут Индию, которая и культурно, и внешне бесконечно от них далека. А Корея — рукой подать, та же конфуцианская цивилизация, похожая религия, общий китайский культурный канон, да и внешне японцы на корейцев куда больше похожи. Полная ассимиляция казалась технически возможной.

Поэтому японские концерны вкладывались в Корею как в собственный дом. К 1945 году северная часть полуострова, богатая углём и рудой, стала самым индустриально развитым районом Азии за пределами японских островов. Железные дороги здесь строили сразу европейской колеёй 1435 мм — в самой Японии дороги были узкими, но в Корее уже были деньги и была армия, мечтавшая гнать эшелоны в Китай. Гидроэлектростанции оказались настолько совершенными, что после 1945 года советские инженеры вывезли оборудование в Ленинград на «Электросилу», скопировали — и вернули на место.

Двойственность пронизывала всё. В 1940 году начальную школу посещали 47% мальчиков и 18% девочек — колоссальная цифра по меркам любой другой колонии. Но школа учила японскому языку и величию императора, а высшее образование душили. Единственный полноценный университет — Кёнсонский императорский — набирал всего около 200 студентов в год при населении почти в 30 миллионов, и треть мест отдавали японцам. Логика простая: квалифицированный корейский рабочий нужен для сталелитейных заводов, а вот корейский интеллигент опасен — пойдёт в националисты или коммунисты. Разрыв в зарплатах говорил сам за себя: японский рабочий получал две иены в день, кореец — семьдесят копеек той же иены.

Диккенс, танцы и первое поколение интеллигенции

И всё же именно колониальные десятилетия стали временем рождения современной корейской культуры. Первое поколение интеллигентов, читавших Диккенса, Толстого, Бальзака и Достоевского в огромных количествах, вступило в жизнь в 1920-е. Первый современный роман — «Бесчувствие» Ли Гвансу — вышел в 1917 году, и, что иронично, в единственной разрешённой корейской газете, которую издавало само генерал-губернаторство. Судьба самого Ли Гвансу — зеркало эпохи: он успел посидеть в тюрьме при всех режимах — при династии Ли, при японцах, при Ли Сынмане, и наконец умер в северокорейской тюрьме при Ким Ир Сене.

А была ещё Чхве Сынхи — женщина, которую можно назвать звездой прото-K-pop. Училась в Японии, переосмыслила традиционный корейский танец (то, что сегодня считают классической корейской хореографией, во многом создала именно она), гастролировала по всему миру в 1930-е и стала первым корейским деятелем культуры с настоящей международной славой. Прояпонское прошлое не помешало ей в 1946 году выбрать Север — как сделало большинство тогдашней левой интеллигенции. Там её ждали студия, слава и арест.

Смена имён, «женщины для утешения» и несведённые счёты

С 1937 года, когда началась война в Китае, наступила третья эпоха — насильственной ассимиляции. Новый генерал-губернатор Минами Дзиро закрыл почти все корейские газеты, свернул книгоиздание на корейском, а в 1940 году отдал распоряжение: корейцам сменить имена и фамилии на японские, причём так, чтобы новое имя ничем не напоминало о старом. Около 80% корейцев тогда взяли японские имена. Ассимиляция местами работала пугающе эффективно: многие корейцы записывались в камикадзе, а один пожилой коллега лектора, вспоминая отца, рассказывал, что тот плакал при капитуляции Японии — ведь теперь не будет шанса умереть за императора.

Но самые мрачные страницы — трудовая мобилизация и военно-полевые бордели. Не менее четверти миллиона корейцев в 1943–1945 годах вывезли в Японию работать, обещанную зарплату зачастую так и не выплатив. А через систему «женщин для утешения» — красивый эвфемизм — прошли десятки, а по максимальным оценкам до двухсот тысяч женщин разных национальностей, среди которых кореянки составляли большинство. Их редко захватывали силой — чаще заманивали обманом: обещали работу на заводе, подписывали бумаги, а бежать из борделя было уже невозможно. Этот вопрос до сих пор отравляет японо-корейские отношения.

Здесь кроется и главная трудность с послевоенной «чисткой» коллаборационистов. Дело в том, что любое крупное состояние, сделанное в Корее до 1945 года, так или иначе выросло из сотрудничества с японцами — не сотрудничая, можно было разве что владеть велосипедной мастерской. Samsung, LG — все они сделали первые миллионы именно так. Наказать всех означало убрать всех, кто вообще умел заниматься бизнесом. В Северной Корее в 1946 году попробовали национализировать только бизнес, связанный с японцами, — и обнаружили, что несвязанного попросту нет, после чего забрали всё, кроме мелких лавочек.

Два командира, которым предстояло переписать историю

Сопротивление раскололось на два лагеря, и оба породили будущих вершителей корейской судьбы. Правые националисты — в большинстве протестанты, ориентированные на США — в 1919 году в Шанхае объявили о создании Временного правительства Республики Кореи (термин используют и поныне). Среди их лидеров — Ли Сын Ман, первый кореец со степенью PhD американского университета. Из этого лагеря выросло правительство Южной Кореи.

А в Маньчжурии, где японский контроль был далеко не тотальным, разворачивалась коммунистическая партизанская война. Молодых корейцев коммунизм привлекал не столько идеей отдать землю крестьянам, сколько надеждой на ускоренную модернизацию — «сделать Корею снова великой». Здесь и выдвинулся Ким Сон Чжу, известный нам как Ким Ир Сен. Из зажиточной семьи с антияпонскими симпатиями, он почти окончил китайскую среднюю школу, вступил в Компартию Китая (о чём в Северной Корее говорить запрещено — вождь не может быть членом иностранной партии) и восемь лет воевал в партизанских отрядах. Храбрый полевой командир, говоривший по-корейски и по-китайски как на родных, он стал заметной фигурой — но никак не человеком общенационального масштаба. В 1940 году, когда японцы задавили сопротивление в Маньчжурии, Ким Ир Сен ушёл в Советский Союз, где стал капитаном Советской армии и командиром батальона в 88-й стрелковой бригаде под Хабаровском.

Ту бригаду создали вовсе не для того, чтобы готовить будущих вождей — командование просто хотело иметь хоть какой-то заслон на случай японского нападения, ведь боеспособные части ушли под Москву и Сталинград. Командовал ею китаец Чжоу Баоцзюнь по национальности чжуан, документация велась по-китайски. Но история распорядилась так, что люди из этой бригады — а потом их дети и внуки — правят Северной Кореей по сей день. Герой-партизан из Маньчжурии и первый кореец с американской докторской степенью ещё встретятся на разделённом полуострове. Но это, как любит говорить рассказчик, уже совсем другая история.

Андрей Ланьков

Андрей Ланьков

Историк, востоковед, публицист
Все лекции автора

Прочитать по теме лекции

бесплатноВсе статьи