Михаил Майзульс : Когда пейзаж жил в книгах. Роскошный часослов герцога Беррийского

Конспект

Крестьянин пашет, другой сеет, за ними — тонкая полоска Сены и замок образцово-средневековой наружности. Многие из тех, кто учился в советской школе, помнят эту картинку — она украшала обложку учебника по истории Средних веков для седьмого класса. Но мало кто знал, что это фрагмент одной из самых знаменитых рукописей позднего Средневековья, где впервые в европейском искусстве появился след человеческой ноги на снегу, солнечный зайчик на воде и тень, отбрасываемая огородным чучелом. Книга, о которой идёт речь, называется «Роскошный часослов герцога Беррийского» — и её история растянулась почти на пять столетий.

Почему средневековые книги мы знаем хуже, чем соборы

Витражи демонтируют из готических соборов и выставляют в музеях. Алтарные панели давно стали гостями экспозиций. Росписи мы видим на стенах храмов вживую или в репродукциях. А вот с книгами всё сложно. Рукопись не разложишь на витрине так, чтобы показать все её миниатюры — а их бывает не несколько, а десятки, а порой и сотни. В лучшем случае том лежит открытым на одном развороте. И потому мы плохо представляем, какую громадную роль играли манускрипты в средневековом мире.

А ведь именно страницы книг, сделанные из выделанной кожи-пергамена, столетиями оставались главным пространством для изображений. И самое удивительное: часто именно здесь, а не на алтарях и стенах, рождались самые смелые новации. Пейзаж, игра света, узнаваемые виды городов — всё это впервые пробовали иллюминаторы, а уже потом эти находки перекочёвывали в большую живопись. Сегодня нам повезло: крупнейшие хранилища мира выкладывают оцифрованные рукописи в высоком разрешении. Роскошный часослов полностью выложен на сайте музея Шантийи — вы можете буквально перелистывать его развороты, свайпая пальцем.

Путь от библиофила к библиофилу

История этой рукописи — это история двух страстных коллекционеров, разделённых почти пятью столетиями. Второго из них звали Анри Орлеанский, герцог Амальский. Четвёртый сын Луи-Филиппа, свергнутого революцией 1848 года, он унаследовал колоссальные богатства угасшего рода Конде, включая замок Шантийи под Парижем. Военно-политическая карьера была у него скромной, зато страсть — всепоглощающей: картины, гравюры, старинные книги и, конечно, манускрипты. Роскошный часослов он приобрёл в Италии в середине XIX века. Завещая свою коллекцию Институту Франции, герцог поставил жёсткое условие: ничего не перемещать, не изымать, не добавлять и экспонировать ровно так, как было при нём. Поэтому Шантийи сегодня — это, по сути, музей музея.

А первого героя мы встретим внутри самой рукописи — на щитах под сценой Благовещения. Лазоревое поле с тремя золотыми лилиями и красной каймой — герб Жана, герцога Беррийского, сына, брата и дяди французских королей. Один из щитодержателей — медведь, похожий на плюшевого мишку Тедди: то ли отсылка к святому Урсину, крестителю Бери, то ли игра на созвучии Бери и английского bear. Жан родился в 1340 году, юношей провёл долгие семь лет в английском плену как заложник за своего отца, короля Иоанна Доброго, а всю жизнь коллекционировал с ненасытностью, вошедшей в поговорку. Опись его собрания насчитывала более 1400 предметов. Его часословы носили имена собственные: Малый, Большой, Красивый, Красивейший. А однажды братья Лимбурги, работавшие на герцога, подарили ему диковину — деревянный брусок, обтянутый белым бархатом и украшенный гербом, имитацию книги, которую нельзя открыть.

Рукопись-долгострой длиною в восемьдесят лет

Работа над часословом началась в 1411 году. Три брата — Поль, Жан и Герман Лимбурги, иллюминаторы родом из герцогства Гелдерн, — украшали 206 пергаментных листов размером 21 на 29 сантиметров. Всего в рукописи 131 миниатюра. Но в 1416 году произошла катастрофа: умерли и все три брата, и сам заказчик. Как крупный собор, который возводят десятилетиями, а порой и столетиями, рукопись превратилась в долгострой.

В середине века часть миниатюр доделал загадочный «промежуточный мастер» — возможно, знаменитый Бартелеми Дейк. А в 1480-х годах работу продолжил иллюминатор Жан Коломб с помощниками, создавший ещё 27 крупных и 40 мелких миниатюр — уже для другого владельца, Карла Савойского. От первого штриха до последнего прошло около восьмидесяти лет. Часослов же — это молитвенник для мирян: баронов, герцогов, их жён, а позже и богатых купцов. Он открывался календарём, где праздники святых обозначались чернилами разного цвета, и делил сутки на восемь литургических часов — молитвенных станций.

Пир герцога и кинжал с яйцами

Главная новация часослова уже в календаре: каждый месяц занимает целый разворот, где справа текст, а слева — миниатюра во весь лист. Январь встречает нас не скромным огоньком очага, как в других часословах, а роскошным пиром. Вот сам герцог — редчайший для эпохи случай узнаваемого портрета конкретного человека с его мясистым, тяжёлым лицом и меховой шапкой. За его спиной висит шпалера со сценами Троянской войны — изображение внутри изображения. Круглый каминный экран за головой герцога работает почти как нимб. На столе — золочёный сосуд в форме корабля для специй, подобный тому, что упомянут в описи его имущества 1413 года. По залу бегают охотничьи псы, а две маленькие собачки взбираются прямо на стол.

А теперь приглядитесь к молодому господину в синем одеянии. На поясе у него висит чёрная кожаная сумка, а из неё, ровно на уровне паха, торчит предмет весьма красноречивой формы. Не нужно быть фрейдистом, чтобы увидеть намёк. На самом деле это рукоять кинжала — оружия, известного как bullock dagger, «кинжал с яйцами»: его гарда имела форму двух шариков. Такие клинки уже тогда прочитывались как отсылка к фаллическому. На гравюре «Большой сад любви» середины XV века кинжал между ног влюблённого юноши — откровенная метафора вожделения. В часослове это едва ли сатира, но композиционное выделение оружия явно говорит об игре в подчёркивание мужественности, принятой в ту эпоху.

Снег, тень и след: рождение пейзажа

Февральская миниатюра — заснеженная деревня с плетёным заборчиком, овцами, бочками, голубятней и воронами, клюющими зёрна из сена. Знаменитый историк искусства Эрвин Панофский назвал её первым зимним пейзажем в истории живописи. И даже если это преувеличение, суть верна: снег в средневековом искусстве — редчайший гость. Веками зиму изображали без снега вовсе, а когда он появлялся, то выглядел как театральная декорация, посыпанная пенопластом, с глубиной сцены в три метра. Лимбурги совершили прорыв: они отменили заднюю стенку и увели наш взгляд вдаль — к крестьянину с осликом, бредущему к далёкой деревне. А слева дом лишён передней стенки, и мы видим троих греющихся крестьян, двое из которых сидят без белья. Их тщательно выписанные гениталии никого не смущали в XV веке — зато в 1948 году журнал Life при печати рождественского календаря их старательно заретушировал.

Октябрьская миниатюра с видом Парижа и Лувра прячет ещё большее чудо. Крестьянин сеёт, чучело сторожит поле с луком в руках, вдоль Сены прогуливаются господа. И повсюду — тени: их отбрасывают чучело и прохожие. В воде играют блики и отражения синей одежды прачки, лодок, деревьев. А по вспаханному полю тянутся следы человеческих ног. Найдёте ли вы хоть один след на миниатюрах XIII–XIV веков? Никогда. Правда, эти чудеса, скорее всего, дописал «промежуточный мастер» в середине века — об этом говорят головные уборы-шапероны, вошедшие в моду позже. Так что перед нами не столько предвестие фламандской революции ван Эйка, сколько её отголосок. Свет, падающий из конкретной точки, случайные детали, узнаваемые лица — всё это части одного большого поворота к индивидуальному.

Портрет герцога через его владения

Ещё одна новация часослова — архитектурный портрет. Прежде города в книгах изображали условно: похожие на европейские, но не узнаваемые. Здесь же замки и города предстают в настоящем обличии: Лувр, Венсен, где родился Жан, замки Лузиньян, Дурдан, Этамп, столица герцога Бурж. Над башней Лузиньяна летит дракон — это фея Мелюзина, легендарный предок прежних владельцев, женщина, обращавшаяся в дракона и предвещавшая роду важные события. Жан подхватил эту легенду и заказал роман о Мелюзине, вписав чужую мифологию в собственный портрет владельца.

Здесь и кроется замысел всей рукописи. Из миниатюры в миниатюру тянется идиллический мир: умильные луга, пашни, пасущиеся овцы, узнаваемые замки — коллективный портрет Жана через его земли. И нигде ни следа реальности. А реальность была страшной: Столетняя война, безумие короля Карла VI, кровавая распря арманьяков и бургиньонов. Сам Жан был арманьяком; в сцене шествия арестованного Христа некоторые видят у стражников косые кресты — знак враждебных бургиньонов, будто новозаветные злодеи получили метку политических врагов заказчика. Даже замок Лузиньян, который Жан брал долгой тяжёлой осадой, предстаёт цельным, отстроенным, прекрасным — без единого напоминания о войне.

Как заснеженные деревни дошли до Брейгеля

К концу XV века рукопись была завершена, и её иконография начала жить собственной жизнью. В начале XVI столетия часослов оказался в Нидерландах, в коллекции правительницы Маргариты Австрийской, и стал образцом для подражания. Более поздние часословы и богослужебные книги повторяли его пейзажи с вариациями: тот же дом, те же бочки и голубятня из февральской деревни, только сделанные натуралистичнее.

А завершается эта долгая цепочка у самого Питера Брейгеля Старшего. Его «Перепись в Вифлееме» 1566 года — заснеженный фламандский городок, где Марию на ослике и вовсе не сразу разглядишь среди толпы, идущей платить подати. У Брейгеля множество снежных библейских видов, и все они восходят к миниатюрам, шедшим по стопам роскошного часослова. Пейзаж как самостоятельный жанр родился на севере Нидерландов на рубеже XV и XVI веков — но унаследовал он свои открытия у братьев Лимбургов, экспериментировавших со снегом, тенью и следом почти за полтора столетия до того. Всё началось на маленьких пергаменных страницах, которые сегодня можно листать, не отходя от компьютера.