Конспект
Может ли обычный иранец — да что там, любая женщина из провинции — однажды возглавить целое государство и стать рахбаром, верховным лидером Ирана? Формально Конституция Исламской Республики не запрещает этого никому. Ни одного слова про то, что женщина не может занять высший пост. И всё же за десятилетия существования республики ни одна женщина даже близко не подобралась к этой вершине. Загадка простая на первый взгляд, но она вскрывает главный парадокс иранской политики: система, которая тащит людей в политику силком, одновременно захлопывает перед ними почти все двери.
Иран до революции: политика для узкого круга посвящённых
Чтобы понять, что перевернула Исламская революция, надо взглянуть на то, что было до неё. Династия Пехлеви правила Ираном всего через двух монархов, и оба построили систему, где обычному человеку в политике места не находилось. Реза Пехлеви, бывший офицер казачьей бригады, пришёл к власти в 1925 году и стал править как классический диктатор — с оглядкой на Ататюрка, проводя модернизацию сверху и выкорчёвывая любую конкуренцию. Исламистов он давил не столько из-за неприязни к религии, сколько потому, что они были соперниками. Политику вершила крохотная элита, и для монархии этого хватало с избытком.
Его сын, Мохаммад Реза, поначалу был фигурой несамостоятельной — в стране стояли британские и советские оккупационные войска. Но к концу 1940-х наступил короткий, почти призрачный период либерализации: появились националисты, левые, просоветская партия ТУДЕ. Всё оборвалось в 1953 году, когда демократически избранный премьер Моссадык попытался национализировать нефть, находившуюся под контролем британцев. Западные страны, испугавшись усиления Советского Союза, устроили переворот. Моссадыка свергли, шах закрепился как единоличная сила, и хрупкий плюрализм испарился.
Белая революция: права женщинам и фильтр для всех остальных
В 1960-х шах предложил стране оригинальный ответ на нарастающее недовольство — Белую революцию. Белую, потому что не красную: власть панически боялась, что левые и Советский Союз перекроят страну под себя. Среди масштабных реформ была одна по-настоящему прорывная: с 1963 года женщины получили избирательное право и право быть избранными, а заодно и право требовать развода.
Но не спешите называть это триумфом демократии. Реальный плюрализм из этого не вырос. Все кандидаты в Меджлис проходили через жесточайший фильтр — лично шах решал, кому идти на выборы. Цифры говорят красноречивее слов: в 1975 году свои кандидатуры выдвинули 10 тысяч человек, до выборов допустили 841, а в парламент прошли 268. Больше 90% отсеивались на входе, и ни один несистемный человек не мог даже приблизиться к этой машине. Женщины получили формальное представительство, но живая политика при этом только сжималась.
Именно тогда против реформ выступил будущий вождь революции — имам Хомейни. Он критиковал шаха за избирательные права женщин и за право на развод, называя это ударом по традиционным устоям. А сторонники шаха отвечали грязными приёмами: по Тегерану ходил анекдот, что если поднять Хомейни бороду, то под ней обнаружится надпись «Made in Britain» — намёк на извечную иранскую фобию иностранного вмешательства. Не сработало. К 1975 году шах установил однопартийную систему с партией «Растохиз» — «возрождение», «восстание из мёртвых» — и на этом иранская монархия окончательно превратилась в законченный авторитаризм.
Государство правоведа: откуда взялась должность рахбара
Исламская революция 1979 года была странным синтезом несочетаемого. С одной стороны — апелляция к исламу как к чему-то древнему и консервативному. С другой — само слово «революция», означающее резкий рывок в светлое будущее. Философ Али Шариати ещё в 1950–60-е доказывал, что ислам по своей природе революционен, а пророк Мухаммад был первым революционером.
Хомейни добавил к этому свою идею — велаят-э факих, государство правоведа. Корни её уходят в самую суть шиизма. Шииты верят, что руководить общиной должен прямой потомок пророка по линии его зятя Али. Таких имамов было двенадцать, но лишь первый реально правил, а последний, двенадцатый, ребёнком «сокрылся» и вернётся лишь перед концом времён как мессия имам Махди. Вопрос: а что делать, пока его нет? Хомейни дал практичный ответ — управлять государством должен наиболее авторитетный правовед. И, разумеется, под этим правоведом он подразумевал себя. Так родился титул рахбар — верховный лидер.
Первое десятилетие республики оказалось обманчивым. В 1981 году прошли конкурентные выборы, ценз опустили до невероятных 16 лет, а президентом стал даже не исламист — Банисадр. Но исламисты быстро сделали логичное: вытеснили, дискредитировали и пересажали всех конкурентов. Сначала радикальную «Моджахедин-э Халк», потом федаинов, наконец — просоветскую ТУДЕ. К концу 1980-х Иран стал своеобразной, непохожей на другие, но всё же диктатурой Хомейни, где решающим было только его слово.
1989 год: как двое поделили страну
Смерть Хомейни в 1989 году создала пропасть — ни у кого не было сопоставимого авторитета. И тут вскрылась главная истина иранской власти: не прописанные процедуры решают исход транзита, а схватка политических сил в решающий момент. Два человека попросту поделили власть на двоих. Президент Али Хаменеи в чёрной чалме стал новым верховным лидером, а спикер Меджлиса Рафсанджани в белой — новым президентом.
Пикантная деталь: у Хаменеи на тот момент не было нужного духовного статуса аятоллы, обязательного для поста рахбара. Но раз власть уже поделена, это оказалось не так уж важно — статус ему присвоили задним числом. Затем эти двое провели единственную в истории Ирана конституционную реформу: убрали пост премьер-министра, слив его полномочия с президентскими. Так родилась рамка, которая держится по сей день — верховный лидер избирается пожизненно и задаёт красные линии, а президент раз в четыре года на прямых выборах определяет текущую политику, но не выходит за очерченные границы.
«Аятолла Горбачёв» и рождение управляемой демократии
Настоящий поворот принёс президент Мохаммад Хатами, которого в мире прозвали «аятоллой Горбачёвым» — хотя аятоллой он как раз не был, статус имел пониже. Хатами говорил вещи, которых в Иране до него не произносил никто: свобода слова, права человека, плюрализм, честная конкуренция. Он утверждал парадоксально простую мысль — у страны неплохая конституция, проблема лишь в том, что её не соблюдают.
При нём Министерство культуры стало щедро раздавать лицензии новым СМИ, и появился феномен, отчасти живущий до сих пор: легальные издания с разными точками зрения. Критиковать президента, депутатов, муниципальных чиновников — пожалуйста. Ставить под сомнение самого верховного лидера, ислам или устои республики — категорически нет. Хатами возродил и муниципальные выборы, не проводившиеся с 1979 года. И тысячи людей поняли: до Меджлиса высоко, до президента и подавно, но вот на местном уровне можно реально участвовать.
Главным наследием Хатами стал даже не список реформ, а закрепление самого языка демократии. Отныне, если кого-то не допускали до выборов, люди возмущались: «Это же не демократия!» Раньше это никого не волновало. Так сложилась уникальная система — сверху пожизненный верховный лидер, избираемый специальным Советом экспертов, ниже президент на конкурентных выборах, но с одной оговоркой: кого вообще допускать до бюллетеня, решает неизбираемый Совет стражей Конституции, где решающее слово опять же за рахбаром. Конкуренция реальна — но только среди дозволенного. Иранцы, как замечено, построили ту самую управляемую демократию куда успешнее многих других, кто за эту идею брался.
2009 год: трещина, которая пошла по всей системе
Долгое время эта конструкция работала на удивление живо. Реформисты, тяготевшие к Рафсанджани, боролись с консерваторами вокруг Хаменеи, выборы были непредсказуемыми, а население искренне верило, что влияет на исход. Появился даже свой популист — ультраконсерватор Ахмадинежад, обещавший положить нефтяные деньги на стол каждого иранца и открывавший гражданам счета с небольшими начислениями. В 2005-м он победил честно.
Перелом наступил в 2009 году. На выборах с рекордной явкой Ахмадинежад снова победил — но, судя по всему, с масштабными фальсификациями. До полумиллиона человек одновременно вышли на улицы Тегерана: это и сегодня остаётся крупнейшим митингом в истории столицы. Протесты разогнали, но власть сделала неожиданный вывод. Фальсификации так злят людей, что больше их проводить не стоит. Гораздо разумнее заранее не допускать неугодных до выборов через избирательные фильтры.
Эта тихая стратегия оказалась разрушительнее любых подтасовок. К выборам в Меджлис 2020 года консерваторы взяли около 90% — не потому что стали популярнее, а потому что альтернативу просто не пустили. В 2021 году президентом предсказуемо стал консерватор Раиси. И тогда рухнуло главное — вера. Явка, десятилетиями державшаяся под 70%, обвалилась до 40% и ниже. Люди перестали ходить на выборы, потому что за их кандидатов на этих выборах уже некого было ставить.
Страна перманентного протеста: капкан массовой политизации
Здесь скрывается самый горький парадокс Исламской Республики. Революционная власть с самого начала нуждалась в постоянном воспроизводстве революционного порыва — а значит, людей надо было массово тащить в политику. Со школьной скамьи их учили ходить на митинги, маршировать, сжигать знамёна, кричать против империализма. Явку стимулировали даже штампом в паспорте-шанасноме: пришёл на выборы — печать есть, не пришёл — печати нет, а потом на госслужбе спросят, почему ты уклоняешься.
Через Басидж — военизированную организацию вроде идеологической пионерии, — через мечети и фонды миллионы людей вовлекались в жизнь государства. Политизация проникла в саму повседневность. И это обернулось для власти бумерангом. Ведь если ты десятилетиями учишь людей выходить на улицы и протестовать против врагов, то в тот день, когда они разочаруются в тебе самом, они используют ровно те же паттерны поведения. Именно поэтому иранцы выходят на митинги так массово и так легко — их этому обучали с детства. Сегодня Иран — страна перманентного протеста: крупные всенародные волнения вспыхивают раз в два-три года, а локальные акции пенсионеров, рабочих, дальнобойщиков идут почти ежедневно.
Так что же с вопросом из заголовка — может ли каждый стать рахбаром? Формально — да, запрета нет даже для женщины. Но чтобы добраться до вершины, нужно пройти через столько фильтров, что теория рассыпается о практику. Верховным лидером может стать лишь духовное лицо, дошедшее до высшего статуса аятоллы или марджа таклида. Женщины иногда получали духовный сан, но ни одна ни разу не поднялась даже до ступени ниже аятоллы. В этом весь Иран: массовое вовлечение без настоящего плюрализма, открытая дверь, за которой стоит бесконечный ряд запертых замков. Политика возможна — но только внутри исламистской рамки. Можно быть реформистом или консерватором, спорить о переговорах с США или о субсидиях. Но сказать «мы против ислама» или «ограничим власть верховного лидера» — значит мгновенно выпасть из игры.
