Никита Смагин : Иран: страна системных парадоксов

Конспект

Исламская революция, красный шиизм, бензин по одному центу за литр, рэпер с мировым рекордом на заблокированном YouTube и презервативы со вкусом капучино — всё это один и тот же Иран. Страна, где верховный лидер исламской революции ежегодно поздравляет народ с доисламским праздником, где за наркотики казнят сотнями, но марихуаной пахнет на каждом углу Тегерана, а операций по смене пола проводят больше, чем где-либо в мире, кроме Таиланда. Иранский социолог Мазияр Эаби предлагает описывать эту реальность даже не как парадокс, а как оксюморон — противоречие, рождающее новый смысл. И в этом, пожалуй, ключ к пониманию страны, которая уже 46 лет умудряется существовать вопреки собственным внутренним противоречиям.

Революция, которая смотрит одновременно в прошлое и в будущее

Первый парадокс Ирана заложен уже в самом словосочетании «Исламская революция». Революция — это левопрогрессистский термин, апелляция к резким переменам и движению в будущее. Ислам — ровно наоборот: обращение к истокам, к традиции, к тому, как учил пророк Мухаммад в VII веке. И это сочетание несочетаемого возникло не случайно. За ним стоит конкретный интеллектуальный поиск, который вёл в 1960–70-е годы Али Шариати — бывший марксист, выпускник Сорбонны, участник студенческого протестного движения во Франции. Именно он «поженил» левые идеи с шиитским исламом, создав феномен, получивший название «красный шиизм».

Шариати переосмыслил исламскую историю через марксистские категории. Пророк Мухаммад в его трактовке стал первым революционером, а имам Хусейн, погибший в битве при Кербеле, — не просто мучеником, а борцом за возвращение к революционным идеалам. Шариати не дожил до 1979 года, но его идеи проникли не только в светскую, но и в религиозную интеллектуальную среду. Когда исламисты победили в борьбе за власть после свержения шаха, они говорили с народом на языке ислама о том же, о чём говорили марксисты, — о социальной справедливости. Только вместо «эксплуатируемых» и «эксплуататоров» они использовали коранический термин «мустазафин» — угнетённые. Понятнее, ближе, убедительнее. Именно поэтому исламисты выиграли у левых борьбу за будущее страны.

Социальное государство, из которого невозможно выбраться

Идея поддержки угнетённых стала не просто лозунгом — она превратилась в фундамент экономической политики. Электричество, вода, бензин, продукты питания, коммунальные услуги — всё это должно было предоставляться по доступным ценам. Бензин в Иране сегодня стоит около одного цента за литр по субсидируемому курсу. Действует трёхступенчатая система: первые 60 литров — по одному центу, следующие 90 — по два, а сверх того — по три цента за литр. Эти вбросовые цены обходятся государству в 15–20% ВВП только на поддержку топлива. А ведь субсидируется ещё и электричество, и вода, и курятина. Социальные расходы составляют около 50% бюджета — и это без учёта косвенных субсидий.

Ловушка в том, что система требует всё больше денег, даже чтобы просто стоять на месте. Инфляция растёт, потребление увеличивается — как у Алисы в Зазеркалье, нужно бежать всё быстрее, чтобы оставаться на том же месте. Отменить субсидии невозможно: в 2019 году цену на бензин подняли втрое — полторы тысячи погибших, горящие заправки и банки по всей стране. Даже когда президент Раиси попытался отменить субсидию на муку — самую незначительную из всех, — люди вышли на улицы, и были погибшие. Государство приучило население к определённому уровню поддержки и теперь не может от него отказаться, хотя экономически оно уже неподъёмно.

Параллельно произошла другая революция — образовательная. Исламисты сделали школьное образование бесплатным и резко расширили доступ к высшему. Грамотность населения взлетела: если до 1979 года Иран сильно отставал от Турции, то к середине 1990-х обогнал её. Женщины массово пошли в университеты — сегодня студенток в иранских вузах около 55%. Но именно это образование породило поколение, которое поставило под сомнение исламские ценности. Образованные женщины больше не хотели просто сидеть на кухне и рожать детей. Они хотели участвовать в жизни общества, а страна к этому не была готова. Во многом именно из этого выросли протесты 2022 года под лозунгом «Женщина, жизнь, свобода».

Авторитаризм с выборами и верховный лидер с доисламским праздником

Политическая система Ирана — уникальная конструкция, не имеющая аналогов в мире. С одной стороны — избираемые институты: президент, парламент, муниципальные советы. Выборы долгое время были непредсказуемыми: кандидатов фильтровали, но среди допущенных шла реальная конкуренция, и от голоса людей что-то зависело. Когда реформисты доминировали в парламенте, они в 2017 году провели либерализацию наркотического законодательства — число казней за наркотики упало на 90%, а общее количество казней в стране сократилось более чем вдвое.

С другой стороны — неизбираемые исламские институты. Верховный лидер, избираемый советом экспертов на всю жизнь, определял стратегические рамки и красные линии. Ему подчинялись совет стражей конституции (с правом вето на любой закон и контролем допуска кандидатов на выборы), всё гостелерадио страны и Корпус стражей исламской революции. Президент и парламент действовали внутри этих рамок. Система была сложной, но по-своему работоспособной — по крайней мере, до начала 2020-х годов.

Не менее парадоксальна ситуация с национальной идентичностью. Исламисты пришли к власти с идеей, что в центре должна быть умма — сообщество всех мусульман, а не нация. Всё доисламское — джахилия, время невежества. В 1981–1984 годах они даже попытались запретить Норуз — главный праздник страны, уходящий корнями как минимум к Сасанидам, а возможно, и к Ахеменидам. Провал был оглушительным: даже элита воспротивилась. Сегодня верховный лидер исламской революции ежегодно поздравляет нацию с праздником, не имеющим ни малейшего отношения к исламу, — точно так же, как президент России поздравляет с Новым годом. Иран остался законченным национальным государством: азербайджанец, туркмен, бахтияр — все в первую очередь считают себя иранцами, а уже потом всем остальным.

Ислам как источник и запретов, и свобод

Религия в Иране играет куда более неоднозначную роль, чем принято думать. Да, гомосексуализм запрещён вплоть до смертной казни. Но операции по смене пола разрешены — и Иран занимает второе место в мире после Таиланда по их количеству. Эту норму ввёл лично основатель Исламской Республики аятолла Хомейни. В конце 1980-х к нему пришёл человек и рассказал, что чувствует себя женщиной. Хомейни изучил религиозные источники и обнаружил, что исламские авторитеты прошлого ничего об этом не говорили. А значит, запрета нет. Операцию можно даже сделать по медицинской страховке — это считается лечением болезни.

Добрачные связи запрещены как грех. Но существует институт временного брака — сигэ. Можно заключить брак на день, на час, на минуту. Эта шиитская концепция фактически легализует то, что формально невозможно. Особенно активно временными браками пользуются в религиозных городах — Куме и Мешхеде. Тот же Хомейни спас иранское кино: когда после революции зазвучали голоса о запрете кинематографа (ислам не приветствует изображения), он заявил, что фильм «Корова» Дариуша Мехрджуи — прекрасное просветительское произведение, и кино трогать не нужно. Сегодня иранский кинематограф — один из самых заметных в мировом искусстве.

В 1990-е годы Исламская Республика стала первой страной Ближнего Востока, построившей собственный завод по производству презервативов. Государство активно пропагандировало контрацепцию и планирование семьи — через исламскую риторику объясняли, что ответственная мусульманская семья должна иметь не более двух детей. А в 2015 году опрос высших религиозных авторитетов — марджей — показал, что больше половины из них допускают легализацию медицинской марихуаны, считая, что ислам относится к ней мягче, чем к алкоголю.

Дырявый тоталитаризм: жизнь за закрытыми дверьми

Исламская Республика пытается контролировать частную жизнь граждан — что они пьют, слушают, как одеваются. Полиция может прийти на домашнюю вечеринку; за потребление алкоголя полагается 70 ударов плетьми. Но этот контроль всегда был дырявым. Он работал, пока большинство населения само разделяло исламские нормы. Как только значительная часть общества перестала их принимать, система не стала выстраивать тотальный контроль — она просто закрывала глаза на тех, кто нарушает правила за закрытыми дверьми.

Результат — целая параллельная реальность. Подпольные дискотеки на 400–500 человек. Рэп — самый популярный музыкальный жанр в стране, хотя получить лицензию на его исполнение невозможно. Рэпер Тото'лю поставил мировой рекорд по числу комментариев на YouTube — платформе, заблокированной в Иране: все комментаторы пробивались через VPN, который стоит на 82–86% иранских телефонов. Спутниковые тарелки — у большинства семей среднего класса. Через них смотрят BBC на персидском, Iran International и другие «вражеские голоса». Алкоголь — огромный подпольный рынок: самодельное вино и арак (виноградный самогон), от которого ежегодно умирают сотни людей из-за метилового спирта. Наркотики — на каждом шагу, несмотря на сотни казней в год.

Даже шиитская символика, которую Исламская Республика так настойчиво насаждала, работает парадоксально. В 2009 году, когда секулярно настроенные сторонники Мирхусейна Мусави вышли протестовать против фальсификации выборов, их главным лозунгом стало «Я Хусейн, Мирхусейн» — прямая апелляция к шиитскому мученику. А коммунистическая партия Туде на своих сайтах подсчитывает жертв режима, используя число, совпадающее с количеством погибших при Кербеле. Шиизм пропитал культуру настолько глубоко, что даже те, кто отвергает религию, продолжают мыслить её категориями.

Парадокс как способ выживания

Иран — государство, где не разрушили старое, а надстроили над ним новое. Армию не распустили — к ней добавили Корпус стражей исламской революции (ещё 400 тысяч человек параллельно 400 тысячам армейских). Законодательство не переписали с нуля — к французскому кодексу, принятому при шахе, добавили исламские нормы, включая принцип «око за око». Богатейший фонд шаха не ликвидировали — переименовали в Фонд угнетённых и передали под крыло КСИР. Даже тюрьмы, которых не существовало в Иране до XX века (шариат их не предусматривал — первую построил русский архитектор Марков при Реза-шахе), исламисты сохранили и активно используют.

Все эти противоречия — не баг системы, а её фича. Именно парадоксы позволяли Ирану существовать и даже развиваться на протяжении десятилетий. Исключения смягчали жёсткость правил. Временные браки компенсировали запрет на добрачные связи. VPN компенсировал интернет-цензуру. Домашние тусовки компенсировали запрет на клубы и алкоголь. Система была авторитарной, но оставляла щели, через которые общество дышало. Вопрос в том, сможет ли она продолжать балансировать на этих противоречиях — или однажды они разорвут её изнутри. Семьдесят дней без интернета, война, нарастающий кризис легитимности — всё это приметы нового этапа, исход которого не может предсказать никто.