Конспект
Представьте: вы идёте по лесу, и вдруг из кустов выходит медведь. Сердце бешено колотится, ноги готовы нести вас прочь. Но что произошло первым — вы почувствовали страх, а потом забилось сердце? Или наоборот: сердце заколотилось, и мозг задним числом решил, что это и есть страх? Этот, казалось бы, простой вопрос десятилетиями мучил учёных — и до конца не решён до сих пор. Разобраться с ним — значит понять, как устроена вся машинерия наших эмоций.
Почему никто не может объяснить, что такое эмоция
Профессор NYU Джозеф Леду однажды бросил фразу, которая прекрасно описывает весь парадокс: все знают, что такое эмоции — ровно до того момента, пока вы не попросите человека дать им определение. И тут начинается самое интересное. Попробуйте сами составить список эмоций, которые можно было бы изучать научно. Звучит легко? А теперь задумайтесь: возбуждение — это отдельная эмоция или физическое состояние, которое входит в состав сразу нескольких эмоций? Вот здесь-то вся стройность и рассыпается.
В 1960-х американский психолог Пол Экман решил зайти с другой стороны. Он объездил разные культуры по всему миру и сравнивал мимику лиц, выискивая общие закономерности. Так родился знаменитый набор базовых эмоций: гнев, страх, удивление, отвращение, радость и печаль. Позже к ним добавилось презрение — забавно, но это эмоция сугубо человеческая. У животных, насколько мы знаем, презрения к сородичам нет.
И вот любопытная деталь: главную информацию об эмоциональном состоянии нам передают именно глаза, верхняя часть лица. Закройте нижнюю половину лица — и вы почти всё поймёте. Закройте глаза — и информации останется гораздо меньше. А ещё страх и удивление оказались подозрительно похожи: и мимикой, и физиологией. Разница в том, что страх уходит в неприятную сторону, а удивление может быть вполне приятным.
Улыбка, которую нельзя подделать
Один из самых элегантных экспериментов в истории изучения эмоций поставил француз Дюшен де Булонь. Он брал электроды и стимулировал разные мышцы лица и шеи, пытаясь воссоздать настоящую тёплую улыбку. И обнаружил поразительную вещь: искусственно, по команде, собрать такую улыбку почти невозможно. Когда вы улыбаетесь «на заказ», работает моторная кора — и улыбка получается натянутой. А вот когда вам действительно весело, подключаются совсем другие области: префронтальная кора и гипоталамус в глубине мозга.
Доказательства пришли от пациентов с повреждениями мозга. Представьте женщину с поражением моторных путей с одной стороны тела. Попросите её показать зубы — на поражённой стороне ей это трудно. Но стоит ей искренне рассмеяться — и улыбка свободно появляется на той же самой стороне. А у другого пациента всё наоборот: по команде зубы показывает легко, а вот непроизвольно улыбнуться не может. Из мозга к мышцам лица спускаются разные дороги — отдельная для «деланых» выражений и отдельная для настоящих эмоций.
Спор длиной в столетие: что первично — сердце или мысль
Вернёмся к медведю. В конце XIX века двое учёных, Джеймс и Ланге, предложили теорию: эмоция — это интерпретация телесных изменений. Вы видите медведя, тело реагирует, сердце колотится, а уже потом мозг складывает всё воедино и выносит вердикт: «Мне страшно». Красиво, но уязвимо. Ведь человек может подавлять внешнее проявление эмоции — и это вовсе не значит, что он её не испытывает. А ещё одна и та же физиология — учащённый пульс — сопровождает и радость, и ужас. Как по сердцебиению отличить одно от другого?
На рубеже XX века Уолтер Кэннон и Филип Бард пошли в наступление. Они проводили эксперименты, обрывая связь между мозгом и периферией у кошек, — и эмоции у животных сохранялись. То же и у людей: после травмы, при слабой связи мозга с телом, эмоции никуда не деваются. Значит, не всё решает тело. А позже выяснилось, что для некоторых эмоций Кэннон и Бард были правы буквально. Для агрессии, например, прослежена короткая цепь: стимулируешь гипоталамус у мыши — и она тут же кидается на соседа по клетке. От гипоталамуса сигнал идёт в ствол мозга, затем всего через пару синапсов — к мышцам челюсти. Атака.
Помирить враждующие теории попытался эксперимент 60-х годов. Участникам вкалывали адреналин. Одним честно объясняли, что будет возбуждение, другим — нет. Потом всех по очереди подсаживали к человеку либо весёлому, либо разгневанному. И что же? Те, кому не объяснили причину их сердцебиения, «заражались» настроением соседа — чувствовали веселье или злость. А те, у кого объяснение уже было, оставались спокойны. Вывод: телесное возбуждение нужно ещё как-то назвать, повесить на него ярлык — и только тогда рождается эмоция.
Амигдала: древний страж на привилегированном посту
В глубине мозга притаилось миндалевидное тело — амигдала, названная так за сходство с миндальным орешком. Это одна из самых древних структур: своя амигдала есть и у ящерицы, и у крысы, и у кота, и у шимпанзе, и у вас. Эволюция бережно сохранила её форму и функцию.
В чём её сила? Во-первых, скорость. Обычно сенсорный сигнал — свет, звук — идёт через таламус, этакий распределитель, а оттуда уже в соответствующую кору. Но у амигдалы есть короткий путь, прямая линия от таламуса. Она узнаёт об угрозе раньше всех. Во-вторых, она получает огромное количество входов почти без предварительной обработки. Особенно это касается запахов — вот почему случайный аромат может мгновенно выдернуть из памяти давнее эмоциональное воспоминание, о котором вы сто лет не думали. Информация от носа летит прямиком в амигдалу. А в-третьих, у неё есть множество каналов, чтобы запустить реакцию: поднять давление, выбросить гормоны, скомандовать мышцам — замри, бей или беги.
Что бывает без амигдалы? Известна женщина с инициалами SM, у которой это тело не функционирует с обеих сторон. В экспериментах ей показывали лица и следили за её взглядом. Если обычный человек изучает эмоцию, вглядываясь в глаза собеседника, то SM почти всё время смотрела на нос — самую бесполезную для чтения эмоций часть лица. А у таких людей возникает и проблема с выживанием: они раз за разом обжигаются, не отстраняясь заранее от опасного.
Когда страх учится слишком хорошо
Нервная система великолепно умеет учить страх. Одного-единственного неприятного опыта хватает, чтобы запомнить его надолго. С точки зрения выживания это бесценно. Но у этого механизма есть тёмная сторона — посттравматическое стрессовое расстройство.
Вот как это изучают на мышах. Один звонок ничего не значит, другой сопровождается ударом тока через пол. Мышь быстро учится их различать. А теперь представьте, что происходит после сильнейшего стресса. Если в обычном состоянии вы легко слышите, что звук сменил частоту с двух на три килогерца, то после травмы эта способность ломается. Мозг перестаёт различать сигналы, которые физически отличаются. Два килогерца и пять начинают звучать одинаково тревожно. Именно поэтому у людей с ПТСР реакция страха обобщается — пугает уже всё, что хоть отдалённо напоминает пережитое.
Сравнение мозга ветеранов это подтверждает. У тех, у кого развилось ПТСР, амигдала работает активнее, а префронтальная кора — слабее, чем у ветеранов без расстройства. Хотя война была у всех. И вот ключевая идея: в норме префронтальная кора через осцилляции — согласованные волны активности целых популяций нейронов, похожие на ЭЭГ, только записанные изнутри — посылает амигдале тормозящий сигнал. Она как бы говорит: «Всё спокойно, можно расслабиться». После тяжёлого стресса этот путь ослабевает, тормоза отказывают — и страх выходит из берегов. Отсюда и название всей истории — «по волнам эмоций».
Эксперимент, который вы можете провести прямо сейчас
А теперь — живая демонстрация силы эмоций над памятью. В зале людям раздали листочки с инструкциями, а на экране на пару секунд мелькали двадцать слов. Половине зала досталось скучное задание: отмечать «да» или «нет» в зависимости от того, есть ли в слове определённая буква. Другой половине — задание с эмоциональным зарядом: приятное это слово или неприятное?
Результат предсказуем и впечатляющ. Те, кого просто просили оценить слова как приятные или неприятные — заметьте, запоминать их никто не просил! — вспомнили в полтора-два раза больше. Эмоциональная оценка сама, без всякого усилия, запускает глубокую активацию мозга. Амигдала начинает интенсивно переговариваться с другими областями, те выбрасывают нейромодуляторы, которые долго продолжают работать — и воспоминание впечатывается прочнее.
Этот же принцип объясняет древний приём «дворец памяти»: привязывая факты к комнатам хорошо знакомого дома, вы подключаете и пространственную память гиппокампа, и эмоциональный заряд знакомых мест. А связан ли сон с эмоциями? У крысы, пробежавшей лабиринт с опасным участком, во сне гиппокамп многократно «переигрывает» нейроны тех самых мест, где её било током, усиливая связь с амигдалой, — чтобы наутро она лучше помнила, где таилась опасность.
Можно ли натренировать тормоза
Самое обнадёживающее во всей этой истории — поиск способа укрепить префронтальную кору, чтобы она лучше гасила панику. И речь не о таблетках. Проблема в том, что наша нервная система блестяще обучена замечать присутствие угрозы — был сигнал, значит, будет беда, — но почти не умеет замечать её отсутствие. Мы прекрасно учимся на том, что произойдёт, и отвратительно — на том, чего не будет.
Идея проста и изящна: научить мозг обращать внимание на безопасность. На то, что вот сейчас, в этом тихом месте с приглушённым светом, ничего плохого не происходит. В экспериментах — и на мышах, и на студентах — людей учили замечать сигналы безопасности, и это улучшало их способность различать по-настоящему опасные и безвредные стимулы. Чем-то это напоминает детское одеяльце-«обнимашку»: оно даёт ребёнку базовое ощущение защищённости, из которого легче воспринимать мир и учиться тому, что всё в порядке.
Есть и свежие, ещё не опубликованные данные. Когда мышь уверенно чувствует разницу между опасностью и безопасностью, на безопасный сигнал в её амигдалу выделяется гораздо больше особого нейромодулятора, и действует он долго — не короткой вспышкой, как на угрозу, а ровным продолжительным сигналом. Что именно он там делает всё это время, пока неизвестно. Но уже ясно: мозг по-разному реагирует на «опасно» и «безопасно» — и, возможно, именно в этой разнице скрыт ключ к укрощению страха, который порой учится слишком, слишком хорошо.
