Конспект
Кто бы мог подумать, что потрёпанная трёхногая табуретка с помойки способна перевернуть жизнь человека, привести его к учёной степени, музейной карьере и в конечном счёте — к эмиграции? История искусствоведа Артёма Дежурко, ставшего кандидатом наук (и одновременно PhD) благодаря изучению советских стульев, — это история о том, как страсть к забытым вещам открывает целый мир забытых людей, забытых конфликтов и забытых механизмов, которые до сих пор определяют нашу жизнь.
Когда панельные дома оказались красивыми
Всё началось с работы в интерьерных журналах. Редактор Дежурко годами искал красивые дома для публикации и выработал простой критерий: если дом построен «в стиле» — модерн, ар-деко, что угодно, — скорее всего, он плох. А вот белые стены, плоские крыши, широкие окна — почти наверняка качество, за которое начальство скажет спасибо. И однажды, гуляя вокруг Московского дворца пионеров на Воробьёвых горах, он вдруг осознал: если один из этих советских корпусов выломать, отвезти вертолётом на Рублёвку и покрасить в белый цвет — получится модный дом архитектора Цымала, за публикацию которого редакторы журналов будут драться.
Это был переворот. Человек, который всю жизнь жил неприкаянным в «городских джунглях» типовой московской застройки, вдруг увидел в ней красоту, порядок и рациональность. Он полюбил кататься на советском шоссейном велосипеде по окраинам и фотографировать панельные дома. А потом решил сделать публикацию об исторических интерьерах квартир в этих домах — не о свежих ремонтах, а об обстановке, сохранившейся с 1960–70-х годов. Летом 2010-го, при сорокаградусной жаре и дыме горящих торфяников, он наматывал десятки километров по окраинам с рюкзаком, набитым объявлениями: «Интерьерный журнал ищет квартиру с сохранившейся обстановкой советского времени». Один раз доехал до Зеленограда. Откликнулись единицы — большинство, видимо, принимали его за чёрного риелтора.
Статья в «Огоньке» 1956 года и звонок, который не состоялся
После публикации в журнале (который вскоре закрылся — и Дежурко надеется, что отчасти из-за него) и выставки на «Архмоскве», где он развесил фотографии и расставил купленную на «Авито» мебель, произошло ключевое событие. Прокрастинируя на работе, он наткнулся в архиве журнала «Огонёк» на статью 1956 года о мебельной выставке в парке Горького. Там описывался некий скептик, который смотрел на мебель современного стиля и говорил: «Нет, это ящики, наш покупатель такое не примет». А ему возражал дизайнер Юрий Случевский, объяснявший, чем его мебель хороша.
И вдруг Дежурко понял: Случевский жив. Можно набрать номер и позвонить. Герой истории — здесь, рядом, на расстоянии нескольких цифр на мобильном телефоне. Они поговорили по телефону, но встретиться так и не удалось — по нелепому стечению обстоятельств встречу назначили на время доклада, а потом Дежурко заробел и не смог перенести. Зато он пошёл в библиотеку, нашёл журнал «Декоративное искусство СССР» и обалдел. Большие номера с классной вёрсткой, качественными цветными фотографиями прекрасной мебели. И почти везде — анонимность. Проекты подписаны названиями организаций: какой-то Гипрогор спроектировал эту мебель. А кто конкретно? Почему эти имена скрыты? Так появился исследовательский вопрос — и тема диссертации.
Бюрократический квест: коды специальностей, опричнина и двойная степень
Тему Дежурко нашёл, но мотивации начать диссертацию не хватало ещё несколько лет. Она появилась, когда он стал преподавателем Школы дизайна в Высшей школе экономики, родился ребёнок и «ветер засвистел в карманах». Начальство намекало на степень, зарплату хотелось повысить. И тут начался бег с препятствиями.
Первая стена — код специальности. В российской системе наук у каждой дисциплины свой номер, и родственные науки имеют общие цифры. История дизайна входит в «дизайн» (который, оказывается, считается наукой), а история живописи и архитектуры — в «историю». Искусствовед по диплому, Дежурко формально не мог писать диссертацию о дизайне без специального экзамена в художественно-промышленном училище. Но Высшая школа экономики — это, по его выражению, «опричнина»: в 2010-е годы она имела право игнорировать общие правила и придумывать свои специальности. Руководители аспирантской школы спросили каждого аспиранта, о чём тот хочет писать, и под эти темы создали невиданный код специальности. Дежурко с гордостью говорит, что защитился по специальности, придуманной в том числе специально для него.
А потом ещё четыре года шла бюрократическая работа над тем, чтобы выпускники получили не только кандидатскую степень, но и PhD. В итоге Дежурко стал и тем, и другим одновременно — у него двойное удостоверение с двумя учёными степенями. «Кажется, что такого не бывает, — говорит он. — Но Высшая школа экономики — это такое волшебное место, где всё бывает».
Гонзо-наука: этикетки, пыльные гаражи и штамп 1969 года
Консервативная московская искусствоведческая школа внушила Дежурко: плох тот учёный, который пишет о памятниках, виденных только на фотографиях. Надо ворваться в музей, зайти в запасники, повертеть в руках. Но мебели оттепели не было ни в одном музее. Зато она нашлась у перекупщиков — людей, которые скупали на барахолках старые советские и чехословацкие вещи, ремонтировали их и продавали ценителям через Instagram.
Дежурко писал им, страшно робея, ожидая отказа. Но перекупщики оказались приветливы — радовались, что их дело представляет научный интерес. Он приезжал в гаражные кооперативы на окраинах, в полуподвалы, в заброшенные цеха, покрытые тоннами пыли. Иногда утром — в костюме и галстуке, потому что после пыльных стульев нужно было ехать в университет читать лекцию. «Если раньше я занимался гонзо-журналистикой, теперь я занялся гонзо-наукой», — шутит он.
Что он искал? То, что находится у стульев снизу, у шкафов — сзади. Этикетки. Чернильные штампы с названием фабрики, номером модели, ссылкой на нормативный документ. По техническим условиям можно определить период производства с точностью до нескольких лет. По выходным данным бумажной этикетки — иногда с точностью до дня. По названию ведомства на этикетке — привязать предмет к конкретному историческому периоду: если написано «Совнархоз Белорусской Республики», а совнархозы распустили в 1965-м, значит, вещь сделана до этого года. Параллельно он работал в Ленинской библиотеке, забивая в электронный каталог слово «мебель» и год — и просеивая через мелкое сито всё, что было опубликовано о мебели в СССР. Около 800 текстов. И время от времени случался «матч»: предмет из гаража перекупщика совпадал с описанием в каталоге всесоюзной выставки.
Забытые имена и ведомственные войны
Постепенно фокус исследования сместился. Дежурко вошёл в эту историю как искусствовед, которому хотелось любоваться красивой мебелью и узнать имена её авторов. А вышел — как исследователь советских институций, для которого мебель стала симптомом ведомственных конфликтов.
Контекст был грандиозным. В конце 1950-х стартовала хрущёвская программа массового жилищного строительства. Миллионы людей должны были переехать из коммуналок в отдельные квартиры. Но квартиры были компактными, а существующая мебель — огромной, дорогой и часто не пролезавшей в двери. Мебели для новой жизни просто не существовало, и её нужно было срочно придумать. Проблема осознавалась на правительственном уровне: Всесоюзный мебельный конкурс 1958 года прошёл по постановлению Совмина, а на выставку образцов приехал лично Хрущёв — единственный раз за всю историю СССР, когда глава государства посетил мебельную выставку.
Дизайнеры работали с душевным подъёмом — судьба миллионов сограждан зависела от них. Но потом «всё протухло». Читая источники, Дежурко обнаружил, что за красивыми обложками журналов скрывается кондовый язык бюрократических заклинаний и — что гораздо интереснее — следы яростных ведомственных конфликтов. Когда дизайнер Юрий Соловьёв из Министерства судостроения придумал комбинированную мебель для населения, журнал Министерства деревообрабатывающей промышленности поднял бурю возмущения: «Что этот судостроитель понимает в нашем деле?» Логика простая: у нас своя поляна, чужаков не пускаем.
Советский человек был намертво привязан к своему месту работы — приходил в юности, уходил на пенсию. Рабочее место становилось всем его миром. И когда он писал статью в ведомственный журнал, его живые эмоции — азарт, обида — выражали узкий корпоративный интерес. Эти ведомственные структуры оказались невероятно живучими. Институт технической эстетики Соловьёва случайно оказался при Госкомитете по научно-техническому сотрудничеству, который занимался внедрением науки в производство. Из-за этого дизайн до сих пор считается в России отдельной наукой, а не частью истории искусства. Эхо административного решения 1960-х годов аукается спустя десятилетия.
Прошлое, которое держит нас за горло
Штатных дизайнеров на советских заводах третировали как бесполезных людей, заранее считая их предложения чушью. Дизайнеры из НИИ бесконечно жаловались, что заводы не берут их проекты в разработку. Если описать историю советского дизайна одной фразой — это она. А потом кончился Советский Союз, наступили 1990-е — и всё повторилось. Мебельные фабрики не понимали, зачем им дизайнеры. Дизайнеры делали экспонаты для выставок и рассказывали, как поругались с руководством завода. Ни те, ни другие не могли выпрыгнуть из своих ролей. Первые успешные дизайнерские практики в предметном дизайне как бизнес-проекты появились только в 2010-е — их создали молодые люди, сформировавшиеся вне советской системы институций.
«Прошлое имеет над нами власть, и от этой власти очень тяжело освободиться, — говорит Дежурко. — Освободиться можно, только изучив и поняв механизм этой власти, посмотрев на неё со стороны». В этом, по его убеждению, главная причина, почему историкам стоит заниматься недавним прошлым: изучая его, мы начинаем лучше понимать самих себя и становимся свободнее.
Стул, который улетел в другую страну
К моменту защиты диссертации в 2021 году Дежурко стал одним из двух человек в России, защитивших диссертацию о советской мебели. Он пристроил стулья дизайнера Александра Белорусского в два московских музея, работал в Музее декоративного искусства, собирая первую государственную коллекцию советского дизайна, писал тексты для престижных международных изданий. Он мечтал о командировках по российским городам, о работе в архивах, о двузначном индексе Хирша. Ему казалось, что он занимается большим патриотическим делом — создаёт национальный канон истории дизайна, как это делают энтузиасты в Бразилии, Эстонии, других странах.
На защите, которая проходила через Zoom во время очередной волны COVID, он не удержался: показал камере тот самый стул Белорусского, на котором сидел, читая лекции, — предмет, атрибуция которого была одним из ключевых сюжетов диссертации. Стул до сих пор ему принадлежит. Только теперь они с этим стулом находятся в разных странах. В начале 2022 года Дежурко стал эмигрантом, и всё, что было так важно ещё недавно, перестало быть важным. Остался исследовательский вопрос, который не даёт покоя: кем был Александр Ионович Белорусский — главный проектировщик мебели в стране, который в какой-то момент просто исчез из системы и стал жить частной жизнью? «Его судьбу отчасти зеркалит моя судьба», — признаётся Дежурко. Его интересуют теперь не столько вещи, сколько люди.
