Конспект
Задумайтесь на секунду: в 1880 году мир был удивительно тесен. Страны торговали друг с другом так же интенсивно, как в наши дни. А потом всё рухнуло — войны, протекционизм, Великая депрессия загнали глобализацию под лёд на несколько десятилетий. Мы привыкли думать о взаимосвязанном мире как о чём-то естественном и вечном, но история говорит об обратном: у нас нет никакой гарантии, что открытость — это дорога с односторонним движением. И судя по десятку трендов, которые прямо сейчас переформатируют планету, мы, возможно, стоим на пороге совсем другого мира.
Гиперглобализация закончилась, но торговля никуда не денется
Если взять экспорт плюс импорт страны и поделить на её ВВП, получится классическая мера того, насколько плотно мир сшит торговлей. И этот график преподносит сюрприз: пик открытости XIX века сменился долгим провалом между двумя мировыми войнами, а настоящий взлёт — та самая гиперглобализация — пришёлся на период с 1980 по 2015 год. А потом рост просто прекратился. Не обвал, а плато. И большой вопрос: это плато навсегда, или впереди разворот вниз?
Любопытно, что экономисты не верят в сокращение торговли. Разделение труда слишком выгодно, чтобы от него отказываться. Возможно, мы просто достигли уровня сверхэффективности: промышленные товары составляют лишь около 20% нашей потребительской корзины, и для их производства торговли уже достаточно. Зато глобализация услуг — финансовых, интернет-услуг — продолжает набирать обороты. Так что мир, скорее всего, ждёт не деглобализация, а фрагментация: торговые блоки, торгующие внутри себя, и страны-посредники между ними.
Как китайские товары стали «вьетнамскими»
Вот показательный факт: доля прямого импорта США из Китая вернулась к значениям тридцатилетней давности — вдвое меньше пика десятилетней давности. Означает ли это, что американцы перестали покупать китайское? Ничуть. Просто теперь эти товары попадают в США через Вьетнам, Мексику или Индию, где к ним «добавляется стоимость». iPhone, собранный в Индии, выглядит уже не совсем как китайский продукт. Глобализация не исчезает — она маскируется.
Тарифы: дилемма заключённого в мировом масштабе
Тарифы были нормой на протяжении почти всей истории — сто лет назад они достигали 20% просто потому, что государства не умели собирать подоходные налоги, а обложить товары на границе было куда проще. Но с тех пор размер государства относительно ВВП вырос раз в десять, и торговых сборов на такую махину не хватает. Отсюда — привычные нам большие подоходные налоги.
Здесь начинается настоящая экономика. Тарифная война — это классическая дилемма заключённого: для каждой отдельной страны ввести тариф выглядит доминантной стратегией, но для мира в целом всеобщие тарифы — это проигрыш. Равновесие по Нэшу оказывается равновесием с высокими барьерами. Именно поэтому после Второй мировой создали ГАТТ (предшественник ВТО) — чтобы помочь странам договориться об одновременном снижении тарифов. Без лидерства США этого бы не произошло. А когда крупнейший торговый игрок — сегодня это Китай — больше не хочет играть по правилам, институты начинают разваливаться сами собой.
2 апреля 2025 года, в так называемый Liberation Day, объявленные тарифы даже превысили уровень Великой депрессии. Часть из них суд признал нелегальными. И тут возникает загадка: обычно тарифы вводят при высокой безработице — в Депрессию она достигала 25%. Но сегодня в США полная занятость, безработица около 4%, а протекционизм всё равно пришёл. Более того, любовь американцев к свободной торговле сейчас на максимуме за 40 лет.
Идиосинкразия одного политика
Одна из теорий проста до неприличия: тарифы — это личная страсть Трампа, и без него их бы никто так сильно не хотел. Показательна история Кена Рогоффа, «академического дедушки» лектора, который ещё в 2016 году объяснял Джареду Кушнеру вред тарифов. Тот ответил: «Может, ты и прав, но мой зять — куда лучший политик, чем мы с тобой». Во второй администрации всё стало жёстче: любого, кто хоть раз в Twitter написал, что тарифы — это плохо, лишали шансов на работу. Буквально за несколько дней до этого сорвалось назначение главного экономиста МВФ — ему уже позвонили и пообещали пост, но за пару часов нашли неосторожное высказывание про тарифы и отозвали предложение. Так что вполне вероятно, что после промежуточных выборов Конгресс, никогда не желавший голосовать за непопулярные тарифы, тихо о них забудет.
Улыбка неравенства и почему богатые платят меньше
А что стоит за нелюбовью к глобализации? Один из корней — неравенство. И тут снова история подбрасывает контринтуитивный факт: после войны и вплоть до 1980-х экономическое неравенство в США было низким, а затем поползло вверх — так, что сегодня мы вернулись к уровням «ревущих двадцатых». Неравенство доходов уже достигло тех пиков; неравенство богатства отстаёт, но впечатляет: 72% всего богатства сосредоточено в руках 10% населения. Эту «улыбку» на графике описали Пикетти, Саез и Зукман — те самые экономисты, что призывают ввести налог на богатство.
Есть и более коварный тренд. Общество всегда балансирует между равенством и эффективностью, и данные показывают: американская система десятилетиями дрейфовала в сторону большего неравенства — причём не через реформы, а сама собой. Распределение доходов менялось, а налоговая система за ним не поспевала, и её прогрессивность незаметно снижалась. Хуже того, сам компромисс для государства ухудшился: чтобы добиться прежнего уровня равенства, теперь нужно вносить в экономику больше искажений.
Промышленность уходит — и Китай тут почти ни при чём
Люди винят китайских рабочих в том, что у американцев не растут доходы. Но цифры разоблачают этот миф. После войны в промышленности США было занято около трети рабочей силы — сегодня всего 6-7%. Это ровно та же судьба, что постигла сельское хозяйство: полтора века назад в нём работало 90% людей, сейчас — 3%. Спад промышленной занятости шёл десятилетиями до того, как Китай вступил в ВТО. Обвинять Китай в этом тренде абсурдно.
Печальная правда в том, что если бы эти рабочие места остались в Америке, их всё равно заняли бы роботы. Это закономерный результат экономического прогресса, а не заговор торговых партнёров. Фабрики вряд ли вернутся в Средний Запад. И, кстати, самый тяжёлый удар по занятости нанёс не Китай, а кризис 2008 года, когда одновременно рухнули и строительство, и промышленность.
Конец доллара: медленно, а потом вдруг
Самая захватывающая часть истории разворачивается в финансах. Глобализация капиталов оказалась куда стремительнее торговой. До 1980 года трансграничные активы США держались около 20% ВВП; сегодня американские активы за рубежом — около 120% ВВП, а долг остального миру приближается к 200%. И композиция говорящая: США вкладываются в акции и фабрики за границей, а иностранцы держали в основном американские облигации — тот самый госдолг, который десятилетиями приносил почти нулевую доходность, но оставался самым желанным активом планеты.
Теперь всё меняется. Доходность американского долга уже не ноль, а около 4% — то, о чём десять лет назад не мечтали. Иностранцы всё меньше хотят держать доллар и всё больше — американские акции, гоняясь за куском AI-пирога. Доллар с начала 2025 года подешевел примерно на 10% к евро. И как заметил Хемингуэй о том, как люди разоряются — «сначала медленно, потом сразу», — такие сдвиги долго тлеют, а потом становятся скачкообразными.
Прелесть — и коварство — этой конструкции в том, что её конец не обязательно будет катастрофой. Когда иностранцы захотят продать американские активы, доллар обесценится, а вместе с ним растает и долг. Активы подешевеют, но и валюта ослабнет — система может перейти в новое равновесие почти без кризиса. Просто те, кто держал долларовые накопления, потеряют часть богатства, а Америке станет труднее покупать импорт. Есть и мрачный сценарий — цепочка дефолтов компаний и штатов. Но главная проблема тех, кто хочет уйти из доллара: непонятно, что покупать взамен. Рынок американского госдолга превосходит любой другой, золото уже взлетело до пиков, а китайскими платёжными системами не пользуется почти никто — даже страны, торгующие с Китаем больше всего. Единственный пример перехода на китайскую финансовую инфраструктуру — Россия, но её мораль скорее обратная: чтобы пойти на этот шаг, нужно сначала оказаться под санкциями всего мира.
Долг, проценты и призрак налоговой реформы
Госдолг США пробил послевоенные 100% ВВП. Мы, похоже, возвращаемся к «финансовым репрессиям» — когда банки разными способами уговаривают держать государственные облигации. Но настоящая бомба — красная линия процентных расходов бюджета. Государство привыкло думать, что стоимость обслуживания долга останется мизерной вечно. Теперь ставки по долгу — 4%, по ипотеке — 7-8%, и есть шанс, что эпоха дешёвых денег была исключением, а не правилом. Если вы взяли ипотеку в те годы — вас можно поздравить. Именно эта процентная нагрузка, а вовсе не неравенство, делает налоговую реформу в Америке реальной перспективой ближайших политических циклов.
Мир, где половина человечества старше пятидесяти
А вот тренд, который лектор назвал по-настоящему mind-blowing — интереснее даже разговоров про AI. Индия уже обогнала Китай по населению, но через 80 лет Китай сократится вдвое — до 700 миллионов человек, со средним возрастом около 60 лет. За сто лет медианный возраст в мире вырос с 20-30 до 40-45 лет, а когда-то половина людей будет старше пятидесяти. В мире почти не осталось стран с рождаемостью выше 2,1 ребёнка на женщину — необходимого для простого воспроизводства. Единственный растущий континент — Африка, а Нигерия станет одной из крупнейших стран планеты.
Отсюда встаёт тревожный вопрос: станут ли молодые люди «лошадьми»? Сто лет назад в Америке была одна лошадь на трёх человек — а потом они просто перестали быть нужны. Что делать в мире, где AI берёт на себя всё больше работы, а молодёжи и так становится меньше? Клаудия Голдин когда-то написала книгу «Гонка между образованием и технологиями» — теперь пора писать «Гонку между агентом и AI». При этом стареющее общество создаёт огромный спрос на сиделок и медсестёр — и молодёжь уже перетекает с фабрик в эти профессии. Есть и парадокс, о котором говорят редко: назревает конфликт поколений. Люди старше 50 находятся в прямом столкновении интересов с теми, кто моложе, и раз голосуют в основном пожилые, понятно, в чью пользу он разрешится. Во Франции молодёжь переворачивает машины, протестуя против сокращения льгот для пенсионеров — а интересы американской молодёжи представляет восьмидесятилетний Берни Сандерс.
Почему Европа не растёт, а либерализм отступает
Сравнение двух графиков экономического роста бьёт наотмашь. США растут здоровыми темпами — производительность около 2% в год, а после пандемии тренд даже ускорился. Это настоящий бум для богатой страны. Европа же почти стоит на месте. Отчасти виноват негибкий рынок труда: разбогатев, люди хотят защиты, защита делает рынок жёстким, а жёсткий рынок душит создание рабочих мест. У Америки низкие налоги — их легко поднять, чтобы справиться с дефицитом. У Европы налоги уже высоки, и остаётся лишь резать расходы — на что общество реагирует крайне болезненно. Интересно, что растущая Центральная Европа обгоняет старую: Польша по благосостоянию уже опередила Португалию — отчасти благодаря удачной географии и менее зарегулированному рынку труда.
Но самый тревожный тренд — эрозия либерализма. Ещё в 1990-е, в эпоху «конца истории», свободные страны контролировали около 80% мирового ВВП. Сегодня расклад ближе к 50 на 50 — и главный источник сдвига, конечно, Китай. Причём дрейф вниз заметен даже в устоявшихся демократиях, включая сами США. Одна из ролей экономистов раньше была проста: доказывать, что рост возможен только в свободных условиях. Теперь такой аргумент строить сложнее — и тем важнее защищать самоценность идеи о мире, где государство не мешает людям преследовать свои интересы.
Работа настоящего учёного здесь — как знаменитая серия Пикассо, где бык постепенно упрощается до нескольких линий. За россыпью фактов о каждой стране нужно разглядеть минималистичного «быка» — те немногие силы, что определяют всё остальное. Мы явно вошли в эпоху более медленной глобализации, множественных равновесий на финансовых рынках и неотвратимого демографического перехода. Куда всё это приведёт — к плавной перестройке или к кризису — не знает никто. Но одно можно сказать точно: мир, к которому мы привыкли за последние тридцать лет, был не правилом, а редким и хрупким исключением.
