Александр Раевский : Восемь мириад богов. Во что японцы верят и чего они боятся.

Конспект

Когда японец стоит ночью на пустом перекрёстке перед красным светофором, он не переходит дорогу — даже если вокруг ни души. Это не страх штрафа и не привычка. Это нечто более глубокое, уходящее корнями в религиозную систему, которая формировала сознание целой нации на протяжении тысячелетий. Систему, в которой нет заповеди «не убий», зато есть строжайший запрет на засыпку оросительных канав. Систему, где мёртвые становятся богами, слова обладают душой, а лучший способ молитвы — танец на перевёрнутой бочке.

Путь, а не учение: почему синто — не похоже ни на что знакомое

Чтобы понять японскую религию, нужно забыть всё, что вы знаете о религии вообще. Это не фигура речи. Само слово «синто» состоит из двух иероглифов: «ками» (божество) и «то» (путь, дорога). Не учение — а путь. Все остальные религии в японском языке содержат иероглиф «кё» — учение: христианство — кирито-кё, буддизм — бу-кё, ислам — исраму-кё. Везде есть доктрина, священный текст, свод правил. В синто ничего подобного нет. Есть только дорога, по которой люди идут вместе со своими божествами.

И долгое время у этой религии даже не было названия — настолько органично она была вплетена в повседневную жизнь. Слово «синто» понадобилось лишь в VI веке, когда из Кореи прибыл буддизм и возникла необходимость как-то обозначить «своё» в противовес «чужому». Император Ёмей, как сказано в тексте того времени, «верил в учение Будды и почитал путь богов». Вот тогда-то и появилось это разделение.

Синто — общинная политеистическая религия, в которой грань между человеческим и божественным размыта до неразличимости. Япония — одна из немногих высокоразвитых цивилизаций, вторая или третья экономика мира, которая так и не пришла к монотеизму. Здесь по-прежнему верят, что боги живут в огромных деревьях, скалах, реках — буквально в природе вокруг нас. И это не рудимент, не музейный экспонат — это живая, действующая система.

Ками повсюду: боги, которые внушают трепет

Ключевое понятие синто — «ками». Это не «Бог» с большой буквы, не всемогущий творец. Теоретик синто Мотоори Норинага честно признавался: «Я пока не понимаю значение слова ками». И дальше пояснял: ками — это всё, что обладает исключительными качествами и внушает трепет. Огромное дерево, от которого перехватывает дыхание. Скала, при виде которой вырывается «Ого!». Причём исключительное — не обязательно доброе и прекрасное. Дурное и странное тоже, если оно поражает, — тоже ками. Это интуитивная, телесная религия: ты чувствуешь мощь — и вот перед тобой божество.

В основе ками лежит понятие «тама» — душа, энергия, суть. Тама есть у божеств, у людей, а ещё — у слов. Концепция «котодама», душа слова, — одна из самых поразительных в японской культуре. В японском языке «кото» — это одновременно «слово» и «дело». Произнести — уже значит совершить. Древние японцы практиковали гадание «цудзиура»: вставали на перекрёсток дорог в сумерках, когда связь между мирами особенно тонка, и слушали, что говорят прохожие. Слова, произнесённые на пересечении путей, обладали особой сакральной силой. Возможно, именно поэтому японцы с такой страстью относились к поэзии и песням — слово для них было не просто звуком, а действием с последствиями.

Но самое важное: ками — это не только природа. Каждый японец после смерти становится ками. Предки не лежат где-то далеко на кладбище — они живут в домашних алтарях камидана, внимательно наблюдают за происходящим и, если им что-то не нравится, могут наказать. Хорошо, если добрый человек стал божеством. А если злой, вредный старик обрёл сверхъестественную силу? Сколько бед он может натворить! Лафкадио Хёрн точно сформулировал: «Мёртвые в значительно большей степени, чем живые, сформировали эту страну». Землетрясения, цунами, тайфуны — никто ведь не знал про литосферные плиты. Это ками гневается. И главный вопрос, который мучил японцев веками: «Где я снова согрешил?»

Копьё, любовь и саке: мифы, из которых родилась Япония

В 710 году придворный летописец Оно Ясумаро составил «Кодзики» — мифологический свод, который одновременно является политическим документом. Через десять лет появилась «Нихон сёки» — те же мифы, но на китайском языке, для отправки в Китай. Восьмой век, эпоха Нара: Япония впитала многое из китайской культуры и хочет заявить о самостоятельности. Из верований разных племён, населявших архипелаг, складывается единая мифология — и она полна самых неожиданных историй.

Всё начинается с двух божеств — Идзанаги и Идзанами, «влекущий к себе» и «влекущая к себе». Небесные боги вручили им драгоценное копьё и велели превратить хаос в твердь. Они погрузили копьё в море, вращали его — «хлюп, хлюп» — и капли, упавшие с кончика, сгустились в первый остров. Фаллическая символика здесь совершенно намеренна. А дальше — ещё откровеннее: Идзанаги спрашивает Идзанами, как устроено её тело. Она отвечает: «Есть одно место, что так и не выросло». Он говорит: «А у меня есть место, что слишком выросло. Думаю, вставить одно в другое и родить страну. Ну как, родим?» — «Это будет хорошо», — отвечает она. Япония начинается с любви. Никакого табу, никакого стыда — чистая радость творения.

Но за любовью приходит трагедия. Идзанами рожает множество богов, но божество огня опаляет её изнутри, и она умирает, уходя в Ёминокуни — страну мрака. Идзанаги идёт за ней, как Орфей за Эвридикой. Она просит подождать и не заходить. Он не выдерживает, заходит — и видит разлагающийся труп. Она в ярости: «Ты нарушил обещание!» Он бежит, она посылает за ним погоню, он кидает гребень, который превращается в персиковые деревья. Выбравшись, он слышит вслед: «За это я буду ежедневно забирать тысячу твоих людей». Он отвечает: «Тогда я буду ежедневно ставить тысячу пятьсот домиков для рожениц». Вот почему людей рождается больше, чем умирает — так решили боги, когда повздорили.

Безутешный Идзанаги идёт к пруду умыться — и этот акт омовения становится сакральным для всей японской культуры. Из левого глаза появляется солнечная богиня Аматэрасу, из правого — лунный бог Цукуёми, из носа — буйный Сусаноо. Последний — настоящий хулиган: когда топает ногами — землетрясение, когда плачет — цунами. Его ссылают, но перед уходом он успевает растоптать рисовые межи, испражниться в каналы и забросить освежёванного жеребёнка в небесные покои, где небесные ткачихи «укололи себе в тайные места и умерли». Аматэрасу не выдерживает и скрывается в пещере. Мир погружается во тьму.

Как боги возвращают солнце? Они устраивают вечеринку. Богиня Амэ-но-Удзумэ пляшет на перевёрнутой бочке, все веселятся. Аматэрасу чувствует, что праздник идёт без неё, приоткрывает дверь — ей показывают зеркало. Она никогда себя не видела и замирает от удивления. Этим пользуются — вытаскивают её наружу. Солнце возвращается, а зеркало становится одной из трёх священных императорских сокровищ. Вторая реликвия — меч, который Сусаноо добыл из хвоста восьмиголового дракона, напоив того саке (так в мифологии появляется этот сакральный напиток). Третья — яшмовое ожерелье магатама. Все три хранятся в императорской сокровищнице и по сей день.

Грехи без «не убий» и культура стыда вместо культуры вины

Догматика синто поразительно проста: всё белое, светлое, прямое, чистое — хорошо. Всё грязное, кривое, тёмное — плохо. Главное — не пачкаться и праздновать. А вот список самых страшных грехов (так называемых «цуми») из священного текста «Норито» способен удивить: разрушение меж на рисовых полях, засыпка канав, разрушение желобов, повторный посев, вбивание кольев, сдирание шкур заживо, сдирание шкур сзади к переду, оставление нечистот. Это буквально свод правил по сельскому хозяйству. Здесь нет никакого «не убий, не укради, не прелюбодействуй».

Когда христианские миссионеры приехали в Японию и попытались объяснить понятие греха, японцы были озадачены. Не прелюбодействовать? Всю жизнь прелюбодействовали, а тут нельзя. И ещё какой-то ад за это обещают. Зачем такая религия? Понятия о добре и зле в синто строятся вокруг общины: навредил коллективному рисоводству — ты плохой. Всё остальное — частное дело. Британский японист Джордж Сэнсом предупреждал: «Когда мы говорим о японской истории, мы должны помнить — понятия о добре и зле у нас и у японцев совершенно различны».

Рут Бенедикт в книге «Хризантема и меч» описала это как разницу между культурой вины и культурой стыда. В западной традиции человек чувствует вину за проступок, даже если никто не узнал. В японской — ты чист, пока на тебя не показали пальцем. Если никто не видел, может, ничего и не было? Отсюда — страх перед чужим взглядом, ощущение, что за тобой всегда кто-то наблюдает. Это даже породило отдельного ёкая — мокумокурэн, глаза, проступающие в бумажных стенах-сёдзи. У стен есть уши — а у японских стен есть глаза. И при этом — парадокс — Япония остаётся одной из самых безопасных стран мира. Страна, где заповеди так и не были сформулированы, как будто бы и не нуждается в них.

Буддизм: интеллектуальная революция, которая не вытеснила камни

В 552 году корейский монах представил императорскому двору новое учение — буддизм. Японцы шестого века, только выбравшиеся из землянок, не могли оценить сложные концепции сансары и нирваны. Но яркие храмы, величественные статуи — всё это говорило о принадлежности к мощной культуре. Буддизм насаждался сверху: императорский двор увидел в нём инструмент модернизации по китайскому образцу.

Со временем японцы осознали интеллектуальную глубину буддизма — и она их потрясла. Буддизм объяснил, что смерть не конец: после неё человека ждёт путешествие по перерождениям, и то, в кого он переродится, зависит от его поступков. Для бедного крестьянина, который мучился