Происхождение языка: как у людей появилась речь
Язык нужен, чтобы сплетничать, обманывать или думать? Лингвист ставит на другое: всё началось с возгласа вроде «Ливень-то какой!». Разбираемся по лекции лингвиста Светланы Бурлак, как из таких вскриков выросла речь и при чём тут цихлиды, FOXP2 и неандертальцы.
Фрагмент закончился
Лекция целиком (2 ч) и все записи Curiosophy — по подписке.
Смотреть по подписке — 13,99 €/месФрагмент сейчас недоступен — откройте лекцию целиком.
- Общепринятого сценария происхождения языка нет. Хорошая гипотеза должна объяснить, почему коммуникация честная, кооперативная и выгодная на каждом шаге.
- По гипотезе Светланы Бурлак, язык вырос из непроизвольных эмоциональных возгласов, которые обращали внимание сородичей на важные детали мира.
- Сложный признак может собираться постепенно: отбор складывает новую комбинацию из разброса свойств внутри популяции, как у цихлид молодого озера Апойо.
- Приспособления к звучащей речи, по мнению Бурлак, были уже у гейдельбергского человека; у неандертальцев тот же вариант FOXP2, что у нас, хотя их речь остаётся предметом споров.
- Языки расходятся, потому что люди копируют друг друга внутри своего круга; новый язык может сложиться за несколько поколений, как жестовый язык бедуинов аль-Сайид.
Содержание
Выглянул человек в окно, а там стена воды. И у него само собой вырвалось: «Ливень-то какой!» Он ни к кому не обращался, ни о чём не просил и ничего не планировал. Но рядом кто-то стоял, тоже посмотрел в окно, прихватил зонтик и не промок. Лингвист Светлана Бурлак уверена, что эта бытовая сцена гораздо ближе к истокам человеческой речи, чем сплетни, обман или рассказы у костра. Когда из зала спросили, какая гипотеза происхождения языка кажется ей самой вероятной, она ответила не задумываясь: «Моя, конечно».
Светлана Бурлак — доктор филологических наук, историк языка, автор книги о происхождении языка. В лекции на Curiosophy она разбирает популярные гипотезы, объясняет, как сложная система могла собраться постепенно, и излагает собственный сценарий, который лёг в основу её докторской диссертации. Мы пересказываем лекцию и сверяем факты с научными публикациями: о гене FOXP2, слухе ископаемых людей, древнем огне и жестовом языке, который возник почти у нас на глазах. Общепринятого сценария у науки нет, и гипотеза Бурлак — одна из многих; там, где она расходится с данными или опережает их, мы это говорим.
Если забежать вперёд, ответ такой. По Бурлак, язык вырос из честных эмоциональных возгласов, которые обращали внимание сородичей на важные детали мира. Когда предки людей вышли в саванну, где ошибка в мелочи могла стоить жизни, отбор стал поддерживать всё более точные сигналы, а склонность копировать превратила их в наследство культуры. Приспособления к звучащей речи, по её мнению, в солидном виде есть уже у гейдельбергского человека, которого многие исследователи считают общим предком сапиенсов и неандертальцев.
Какие гипотезы происхождения языка существуют и почему их так много?
Гипотез происхождения языка придумано множество. Язык будто бы нужен был, чтобы сплетничать, обманывать, производить впечатление на противоположный пол или чтобы удобнее думать. Сочинить красивый сценарий нетрудно. Трудно сочинить такой, который не спорит ни с одним установленным фактом лингвистики, этологии, генетики, археологии и антропологии сразу.
Каким условиям должна отвечать гипотеза
Бурлак начинает с требований к теории. Коммуникация должна быть честной с самого начала, иначе язык не сложится (почему, разберём ниже). Она должна быть кооперативной: говорящий старается донести мысль, слушающий старается её понять. Если никто не хочет ни объяснять, ни понимать, никакого языка не получится. И каждый шаг на пути к языку должен приносить выгоду сам по себе.
«Один процент языка — это должно быть уже что-то лучшее, чем полпроцента», — формулирует Бурлак. Кроме того, теория обязана объяснить, как у слов появились значения, связанные с реальным миром, откуда взялась способность говорить о том, чего нет здесь и сейчас, и почему наша коммуникативная система выучивается, а не достаётся готовой вместе с генами.
Прямохождение, мозг, охота, орудия: что не так
С этими мерками Бурлак проходится по самым популярным версиям, и почти каждая спотыкается о животных или ископаемых. Прямохождение? Его умеет и орангутан. Охота? С заострённой палкой охотятся и шимпанзе. Орудия? Составные орудия мастерит новокаледонский ворон.
С ростом мозга отдельная история. Бурлак просит не представлять себе приматов, которые долго жили молча, пока мозг у них рос, а потом задумались: «Что бы нам сделать с такими большими мозгами? А давайте-ка мы поговорим». «Нет, это так не работает», — говорит она. В любой популяции у кого-то мозг чуть больше, у кого-то чуть меньше, и выигрывает тот, кто лучше понимает сородичей. Чем сложнее коммуникация, тем выгоднее большой мозг, а с большим мозгом можно усложнить коммуникацию ещё. Бурлак называет это коэволюцией, самоподдерживающимся процессом: мозг рос вместе с языком, и одно не объясняет происхождения другого.
С искусством то же самое. Графические знаки умели оставлять уже архантропы: тринильский питекантроп акульим зубом нацарапал зигзаг на раковине. «Наверное, он что-то имел в виду», — замечает Бурлак. Длинные рассказы и мифы, по её мнению, тоже не годятся на роль спускового крючка: они появляются слишком поздно.
Язык для груминга и сплетен?
Одна из самых известных гипотез гласит, что язык заменил груминг. Обезьяны поддерживают дружбу, перебирая друг другу шерсть, а люди с их большим мозгом и большими группами тратили бы на вычёсывание всех знакомых целые дни и не высыпались бы. Вот и стали разговаривать. Бурлак к этой идее относится скептически: «Я думаю, честно говоря, что это немножко не то».
Её довод: чтобы сплотиться, слова не нужны. Прекрасно объединяет пение под гитару, где текст не играет никакой роли. Люди садятся в круг, звучат три аккорда, голоса сливаются, и все поют про обветренного, как скалы, капитана, заметно перевирая авторские слова. Никого это не смущает. Волки поднимают совместный вой без всякого языка. Гиббоны по утрам «встают и вместо пробежки поют»: самец начинает, самка вторит, и вся округа знает, чей тут участок.
Для таких задач не требуются членораздельность и сложный синтаксис. А способность указывать словами на вещи внешнего мира, а не на собственное настроение, нужно объяснять иначе. Сплетни Бурлак не отбрасывает: если кто-то в группе оказался нехорошим человеком, полезно об этом знать, и такие разговоры помогают языку развиваться. Но в её картине это уже следствие, а не исходный толчок.
Язык для мышления?
Ещё одна популярная идея: язык возник как инструмент мышления. Бурлак соглашается, что язык помогает думать, но напоминает, что думать можно и без него. Кто-то прокладывает маршрут картинками: держит в голове карту и мысленно ведёт по ней человечка до нужного перекрёстка. Кто-то думает пальцами. Сама Бурлак, вспоминая в метро песню Галича про «первача ноль-восемь», перебирает аккорды на колене, и неверный аккорд руки чувствуют сразу. «Можно и ногами думать, только в метро неудобно».
Как сложный язык мог возникнуть постепенно: загадка промежуточного звена
Самое серьёзное возражение против постепенного происхождения языка такое: язык — признак неградуируемый. Уши могут понемногу расти, нос с губой понемногу срастаться в хобот. А язык либо есть, либо его нет.
«На половине крыла не взлетишь, на четверти языка не поговоришь. Как же так? Кажется, что никак».
«Крокоутка» и половина крыла
Промежуточное звено обычно воображают гибридом двух современных форм. Раз крокодилы и птицы родственники, должна была существовать какая-то «крокоутка». Бурлак пересказывает ход мысли скептика с иронией: смотришь на неё, понимаешь, что не взлетит, — «значит, ерунда вся эта ваша эволюция». Ошибка в том, что на старт эволюционной гонки выходит не одна особь, которая потом во что-то превращается, а целая популяция, и все её члены немного разные.
Признак, который проявляется не у всех и не всегда
Свойство может быть только у части особей. Пример Бурлак — мармозетки, мелкие южноамериканские обезьяны. Гены, отвечающие за различение цветов, у них лежат на X-хромосоме. У самца X-хромосома одна, и он видит мир двухцветным, примерно как собака. У самки их две, и если ей достались разные варианты гена, она видит мир трёхцветным, как мы. Признак в популяции уже есть, просто не у всех.
Свойство может проявляться только в определённых условиях. Мы привыкли, что крокодил ползает на брюхе. Но когда надо, он подводит ноги под тело и пускается в галоп. «Не бегайте от крокодила, он вас догонит», — предупреждает Бурлак. С цифрой из чужих подсчётов, 40 км/ч, она щедра: галопом умеют скакать лишь некоторые виды, и измерения дают примерно до 17 км/ч. Но вопрос «ползает ли крокодил на брюхе?» от этого не меняется. Ответ: когда как.
Наконец, свойство может быть не врождённым, но легко приобретаемым в обычной среде. Детёныши шимпанзе смотрят, как взрослые строят гнёзда, и учатся этому сами. Человеческие дети слышат речь вокруг, а неслышащие дети видят жестовый язык и осваивают его. Если неслышащему ребёнку вовремя не дать жестового языка, потом ему будет очень трудно. Генам не нужно кодировать навык целиком, достаточно сделать его быстро выучиваемым.
Цихлиды озера Апойо: эволюция недостатков в достоинства
Самый наглядный пример Бурлак берёт из жизни рыб. Озеро Апойо в Никарагуа заполняет кратер вулкана, и ему меньше 23 тысяч лет. Генетики показали, что заселила его, по-видимому, одна-единственная волна предковой цихлиды Amphilophus citrinellus, и менее чем за десять тысяч лет от неё обособился новый вид, вытянутый Amphilophus zaliosus, который живёт в толще воды (Barluenga et al., 2006). Позже исследователи обсуждали, не было ли повторных вселений, так что картина не окончательная. По словам Бурлак, предковая жёлтая цихлида пасётся у дна на лугах харовых водорослей, а новый вид скусывает бактериальные плёнки, ест насекомых и зоопланктон и в драку за водоросли не лезет.
«Называется эволюция недостатков в достоинства», — объясняет Бурлак. Цихлиды рождаются разными. Самые правильные ищут партнёра потолще и пожелтее, чтобы потомство выигрывало битвы за водоросли. Но бывают особи помельче. Бывают те, кто готов спариваться с такой же мелочью. Бывают любители биоплёнок вместо водорослей и те, кто не прочь поплавать в толще воды. Поодиночке всё это недостатки.
«Если все недостатки объединить в одной рыбе, получится вполне пригодный фенотип», — говорит Бурлак. Мелкий, не воюет за водоросли, доволен скромным партнёром, кормится там, где никто не мешает, и процветает. Это её объяснительная модель, генетики такой сценарий по шагам не реконструировали, но логика понятна. Промежуточное звено оказывается вовсе не уродцем вроде «крокоутки», а разбросом признаков внутри популяции, из которого отбор собирает новую комбинацию. Ту же логику Бурлак применит к нашим предкам: кто-то умел произнести два сигнала подряд, кто-то нет, и «в будущее возьмут не всех».
Почему язык не мог вырасти из обмана и манипуляции?
Популярная версия гласит, что язык придумали манипуляторы, чтобы управлять другими. Бурлак вслед за биологом Кевином Лейландом считает иначе. «Мы, конечно, можем врать, но из вранья язык не сделаешь», — говорит она. Если язык начинается с обмана, выигрывают те, кто языка не понимает: «Их не обманешь, они просто не поняли ничего». Отбор тогда работал бы против языка.
Коммуникация — не альтруизм: кролик-барабанщик и фермер
Но разве сообщать сородичам правду не альтруизм, который эволюции невыгоден? Бурлак отвечает двумя примерами. Кролик, который барабанит задними лапами, предупреждая других об опасности, рискует собой. Зато он спасает братьев и сестёр, а с ними и общие гены, которые пойдут дальше, даже если его самого съедят. Сеятель на картине Григория Мясоедова тратит массу сил, помогая размножаться злакам и скоту. «Альтруизм это? Нет, не альтруизм, это фермерство».
Коммуникация, по Бурлак, устроена так же: «Скот разводится на мясо, а сородичи — на гены». Предупредишь своих об опасности, и у тебя будет богаче выбор партнёров. Пищевой крик чайки, нашедшей много еды, накормит тех, кто понесёт твои гены дальше, и это будут не худосочные задохлики. Тамарин скалит клыки, предупреждая, что зол; тот, кто заметил сигнал, примет умиротворяющую позу, и оба останутся непокусанными. Детёныш, сообщивший родителям, что голоден, будет сыт. Честный сигнал выгоден тому, кто его подаёт.
Принцип кооперации Грайса
Вторая опора языка — кооперативность. Философ Пол Грайс сформулировал принцип кооперации: собеседники исходят из того, что сказанное правдиво, относится к делу, достаточно информативно и ясно. Бурлак выводит отсюда установку слушающего: он изо всех сил старается понять. Даже если человек половину букв не выговаривает, мы напряжёмся и поймём. А перепроверять каждое слово начинаем, только когда раза три нарвёмся на обман.
Ожидание информативности работает даже через умолчание. Бурлак приводит пример из советского быта: кадровик открывает характеристику и не находит там слов «морально устойчив». Ему сразу всё ясно, потому что, будь человек не бабник, слова «морально устойчив» в характеристике были бы.
Язык как игра в угадайку
У этого старания есть обратная сторона: найдя первый подходящий смысл, мы дальше не ищем. С этим столкнулись разработчики компьютерных переводчиков и анализаторов речи. Возьмите фразу «Эти типы стали есть на складе». Можно понять, что какие-то подозрительные типы обедают на складе, хотя могли бы сходить в столовую. А можно понять, что сталь этих типов на складе есть, а других нет. Второе прочтение человек обычно даже не замечает.
Иногда угадайка даёт сбой. Бурлак пересказывает диалог из книг лингвиста Ирины Левонтиной. Прохожий спрашивает, где тут булочная, а собеседник отвечает, что она закрыта, и считает разговор оконченным. Между тем спрашивающему булочная была нужна как ориентир: ему объяснили дорогу «дойдёшь до булочной и повернёшь». «Так что мы даже не выводим смысл из слов, мы его угадываем», — заключает Бурлак. Отсюда её практический совет: если кажется, что собеседник сказал лютую дичь, переспросите. Возможно, он имел в виду другое, а вы попали в языковую ловушку.
Гипотеза Светланы Бурлак: язык начался с «Ливень-то какой!»
Теперь можно вернуться к сцене у окна. Собственная гипотеза Бурлак строится вокруг особого типа высказываний, которые обращают внимание на значимые детали мира. Выглянул человек в окно, и вырвалось: «Ливень-то какой!» Или, как говорит Бурлак, выступая перед израильской публикой: «Да тут до самой Хайфы пробка!» Это авторская гипотеза, а не научный консенсус, и Бурлак не скрывает к ней пристрастия.
Возгласы, которые всегда честны
У таких возгласов есть набор любопытных свойств. Они движимы эмоцией, про них так и говорят: вырвалось. Поэтому они честны. «Если человек видит белый день, всё заваленное снегом, то у него ничего про дождь не вырвется», — объясняет Бурлак. Сыграть, конечно, можно, но для этого актёр сначала должен представить себе ливень.
У детей такие возгласы звучат чаще, чем у взрослых; примерно к семи годам они обычно уходят во внутреннюю речь и прорываются наружу, когда человек устал или не выспался. Они ни к кому не обращены, но в присутствии других звучат чаще. Ещё Лев Выготский заметил, что дети среди иностранцев или неслышащих играют почти молча. И они содержат эмоциональную оценку всей ситуации разом.
Почему они такие древние
«Пока разум не родился, рулили эмоции, и на эмоциях что-то вырвалось нечленораздельное».
Именно этот набор признаков подсказывает Бурлак, что такие возгласы очень древние. Членораздельность поначалу не важна совсем. Кто-то непроизвольно вякнул, другой посмотрел туда же, увидел ливень и спрятался, не промок и не простудился. Нам сейчас это не слишком важно, а нашим далёким предкам такие подсказки пригождались постоянно. Похожие сигналы, по словам Бурлак, «передают нам привет» из животного мира: у полосатого мангуста звук из двух частей сообщает, кто и чем занят, вроде «я копаю» или «я ухожу».
Как отбор сделал сигналы дискретными
Дальше, по Бурлак, работает отбор, и никто ничего специально не планирует. Гипотеза закрывает требования, с которых начиналась лекция. Честность объяснена: выигрывает тот, кто обращает внимание только на честные сигналы. Кооперативность тоже: слушающий очень хочет понять, что вызвало у сородича такую бурю эмоций, что аж вырвалось. Даже непроизвольный нечленораздельный сигнал полезен, если остальные догадались, в чём дело. Значения возникают, потому что нужна информация о реальности, а речь об отсутствующем становится возможной благодаря ассоциациям между словами: сказанное слово будит в мозгу образ того, чего поблизости нет. Выучиваемость выгодна, потому что климат менялся быстро и закреплять каждое новое знание в генах было некогда.
Эмоциональных сигналов хватает лишь до поры. Бурлак показывает это на себе: фразу «Какая вкуснятина» можно сказать скучно, а можно с восторгом, и слушатель сразу поймёт, где в руке бутерброд с толстым слоем сала, а где воздушное пирожное. Но чем больше деталей, на которые надо реагировать, тем труднее опираться на одни эмоции и тем сильнее отбор поддерживает точные, дискретные сигналы. Изобретать сигнал по случаю умеют даже шимпанзе: по рассказу Бурлак, Джейн Гудолл видела, как самец Фиган качнул веточкой, позвав приятеля в кусты за поросёнком, хотя в его группе так звали самку на свидание. Наш язык, по Бурлак, следующая ступень: придуманные сигналы начинают копироваться и передаваться из поколения в поколение.
Как появилась речь: от австралопитеков в саванне до архантропов с огнём
Лишние обезьяны и выход в саванну
Сценарий Бурлак разворачивается на фоне смены климата. Стало холоднее и суше, леса сократились, а плодовитость обезьян осталась прежней. В усохших лесах оказалось много лишних обезьян, и между ними развернулась борьба за существование. «Кто-то эту борьбу выиграл, занял в лесу самые лучшие участки. Живёт там до сих пор, называется шимпанзе», — шутит Бурлак. Тех, кто был не самой лучшей обезьяной, «выпинали» на опушку: выживай как хочешь. Выжили те, кто сумел подсмотреть и скопировать, что делают другие. «У кого не получилось — антропологам достались кости».
Черника или вороний глаз: цена ошибки в деталях
Саванна для всеядного примата место изобильное, но сезонное: еды много, она очень разная и меняется от сезона к сезону. Нужно держать в голове множество поведенческих программ и замечать массу мелочей. Бурлак предлагает вспомнить поход за ягодами в русском лесу. Черника — маленькая чёрная ягодка с ноготок на низком кустике среди других таких же. Вороний глаз — такая же маленькая и чёрная, но сидит одна на стебельке в перекрестье листьев. Черника съедобна, вороний глаз сильно ядовит.
«Кто не умеет этого отличать, тот довольно быстро выпадет из эволюции». В Африке ягоды другие, но и там детали «отличаются не сильно, но фатально». Чем больше таких деталей, тем важнее понять, что именно вызвало у сородича эмоцию. Отсюда отбор на дискретность сигнала: что он там такое вякнул и про что?
Habilis, руки заняты орудиями
У австралопитеков мозг, судя по слепкам внутренней поверхности черепа, ещё в целом обезьяний. Их подъязычная кость говорит о горловых мешках, которые усиливали звук и сами доводили его до нужных кондиций. Для речи это помеха: у нас слова различаются тем, как язык во рту повернётся, а с мешками звук определяли бы они. Коммуникация австралопитеков, по реконструкции Бурлак, оставалась близкой к обезьяньей: произвольные жесты, эмоциональные звуки и, может быть, изредка придуманные по случаю сигналы.
Делать орудия начали ещё австралопитеки, но регулярно этим занялись ранние люди, Homo habilis и Homo rudolfensis. Руки у них оказались постоянно заняты: смотришь на соплеменника и не можешь понять, жест он тебе показывает или просто что-то делает. Бурлак предполагает, что, возможно, поэтому у них увеличилась нижняя часть лобной доли рядом с моторной и премоторной корой: тем, кому приходилось напрягаться, различая жест и действие, нужно было больше мозговой ткани. Это одна из интерпретаций эндокранов, и она спорна: по другим данным, современная организация лобной доли сложилась заметно позже. Ещё, по словам Бурлак, у хабилисов появляется шиловидный отросток височной кости, к которому у нас крепятся мышцы языка, гортани, подъязычной кости и нижней челюсти. Зачем он был хабилисам, признаёт она сама, не очень понятно.
Охота измором, огонь и два сигнала за реплику
Архантропы, судя по устройству скелета, могли охотиться измором; это гипотеза, и о ней спорят, но сцена у Бурлак выходит выразительная. Охотник неспешной трусцой бежит за зеброй. Зебра убегает быстро, но долго бежать быстро не может и ложится отдохнуть, а тут снова охотник неспешной трусцой. И так, пока она не упадёт без сил. «Она смотрит на этого охотника жалобными глазами, а он её добивает и ест». Для такого бега нужно развитое, хорошо управляемое дыхание, а оно же позволяет на одном вдохе произнести длинную фразу, иногда даже с придаточными. Обезьяна столько не может.
Поведенческих программ становится всё больше. Ашельские орудия сложнее в изготовлении, чем олдувайские, и сделать ими можно больше. Потом появляется огонь, рядом с которым тоже надо замечать массу деталей: как его поддерживать, что на нём жарить и как не обжечься. Одно из самых ранних свидетельств огня найдено в южноафриканской пещере Вондерверк: в ашельском слое возрастом около миллиона лет обнаружены обожжённые кости и микроскопическая древесная зола прямо на месте, рядом с орудиями (Berna et al., 2012). Было ли это управление огнём, а не просто его использование, пока не доказано.
Бурлак упоминает и более новую работу, которая относит следы огня в той же пещере к слою чуть моложе 1,8 миллиона лет. Нижние слои Вондерверка по радиометрическим датировкам действительно имеют возраст порядка двух миллионов лет (Chazan et al., 2008), а древнейший, олдувайский горизонт подробно описан (Chazan et al., 2012). Но огня ни одна из этих работ не показывает, а сама публикация с датой около 1,8 миллиона лет в лекции не названа, так что эту цифру пока стоит считать предварительной.
Где-то здесь, по Бурлак, кто-то начал произносить по два сигнала за одну реплику. Все люди разные: кто-то в группе так умеет, кто-то умеет, только когда выспится, кто-то такое понимает, а кто-то нет. Лингвист Талми Гивон изучал реплики маленьких детей, людей с афазией и тех, кто говорит на плохо знакомом иностранном языке, и показал, что даже в таких коротких высказываниях есть устойчивые принципы построения. Он назвал это протограмматикой. Тот, кто стабильно произносил два сигнала подряд, уже обретал какой-то порядок.
Дальше, по модели Бурлак, включается пороговый эффект. Если знаков много, в них выделяются опорные компоненты, как потом в письменности и в жестовых языках. Если знаки можно модифицировать, кто-нибудь обобщит модификацию в правило. А ограниченный набор знаков и ограниченный набор правил дают бесконечное множество возможных высказываний. Тогда и появляется спрос на грамматику, иерархический синтаксис и всё остальное.
Когда появилась звучащая речь и умели ли говорить неандертальцы?
От жеста к звуку
Когда приматы общаются, нейронный сигнал идёт одновременно и к рукам, и к органам звукопроизводства. Различается то, что считается главным. «У обезьян звук — это эмоциональное дополнение к жесту, а у людей, наоборот, жест — эмоциональное дополнение к звуку», — говорит Бурлак и предлагает посмотреть, как она сама жестикулирует во время лекции. Где-то в эволюции произошла переоценка каналов, и, видимо, случилось это, когда руки оказались заняты орудиями и выигрывать стали те, кто больше внимания обращает на звук.
Гейдельбергский человек: слух на «шесть» и «сесть»
По словам Бурлак, приспособления к членораздельной звучащей речи «в солидном виде» впервые появляются у гейдельбергского человека. Его многие считают общим предком сапиенсов и неандертальцев, хотя статус этого вида обсуждается. Первое из приспособлений — слух. У всех нас, рассказывает Бурлак, есть зона лучшей слышимости в районе килогерца, по ней мы узнаём друзей по голосам. Есть и вторая зона, повыше: там различаются «шесть», «сесть», «лесть» и «месть», и именно она отвечает за разборчивость речи. У шимпанзе чувствительность в этом диапазоне заметно ниже.
Испанские исследователи построили модели наружного и среднего уха по пяти черепам из пещеры Сима-де-лос-Уэсос в горах Атапуэрка. Передача звука у этих людей среднего плейстоцена оказалась близкой к человеческой, особенно в диапазоне примерно до 5 кГц (Martinez et al., 2004). В сравнении с шимпанзе и современными людьми по ширине полосы наилучшей чувствительности ископаемые люди ближе к нам (Martinez et al., 2013). Выборка, правда, крошечная, а мягкие ткани пришлось моделировать по допущениям. Бурлак называет этих людей гейдельбергскими, но сейчас их нередко относят к ранним представителям неандертальской линии. Для вопроса о речи важнее другое: такой слух существовал за сотни тысяч лет до нас.
У второй зоны есть и бытовая сторона. С возрастом высокие частоты уходят, и человек перестаёт разбирать слова или путается, кто говорит, когда говорят несколько человек сразу. Бурлак советует в таком случае купить бабушке слуховой аппарат. Уточним: аппарат эти частоты усиливает, а не восстанавливает, и подбирать его должен сурдолог.
Остальные признаки Бурлак перечисляет по порядку. Подъязычная кость у нас, у неандертальцев и у гейдельбергского человека говорит об отсутствии горловых мешков, так что артикулировать ничто не мешает. Позвоночный канал в грудном отделе у нас широкий, у обезьян узкий: значит, есть чем управлять речевым дыханием и диафрагмой, произнося длинные фразы так, чтобы звуки не заглушали друг друга. Шиловидный отросток у гейдельбергского человека, по её словам, есть «как надо», у шимпанзе его нет. И мозг, естественно, больше.
Ген FOXP2 и мыши с человеческим вариантом
FOXP2 часто называют «геном языка», но это сильное упрощение: он регулирует работу многих других генов, и речь зависит от него лишь отчасти. Бурлак описывает его роль через способность достраивать язык. Закончите фразу «Никогда я раньше не встречался с…», подставив аномалокариса, древнее кембрийское животное. Вы без труда скажете «с аномалокарисами», хотя слово, возможно, видите впервые: оно склоняется как «крокодил». По словам Бурлак, люди с повреждённым FOXP2 в таких экспериментах просклонять новое слово не могли. У носителей мутации действительно описывали трудности с грамматикой, но главный их симптом — нарушение артикуляции, и трактовка этих данных спорна.
Сравнение гена у человека, других приматов и мыши показало, что в человеческом белке FOXP2 есть две аминокислотные замены, а вокруг гена видны следы недавнего отбора (Enard et al., 2002). Позднее вывод об отборе был оспорен, сами замены остались. Обе нашлись и в ДНК двух неандертальцев из испанской пещеры Эль-Сидрон (Krause et al., 2007). Образцов, правда, всего два, и есть риск загрязнения современной ДНК. По словам Бурлак, у нас с неандертальцами совпадают и другие участки ДНК, связанные с языковыми способностями. Отсюда её вывод: скорее всего, это не независимые мутации, а наследство общего предка. ДНК самого гейдельбергского человека не изучена, так что это реконструкция.
Что делают эти замены, проверяли на мышах. У животных с «очеловеченным» геном изменился ультразвуковой писк, а нейроны стриатума, глубинной структуры мозга, связанной с обучением навыкам, отрастили более длинные дендриты и стали пластичнее (Enard et al., 2009). Такие мыши быстрее переходили от осознанного поиска пути в лабиринте к автоматическому навыку (Schreiweis et al., 2014). Бурлак подчёркивает именно это: для языка важна скорость привыкания. Мышке нужно привыкнуть бегать по лабиринту, человеку — строить фразы, и уже в три года ребёнок делает это без труда. Мышиный писк, конечно, плохая модель речи, и на человека эти результаты переносятся лишь косвенно.
Неандерталец Кебара 2
Отдельно Бурлак вспоминает неандертальца из израильской пещеры Кебара, которого исследователи прозвали Моше. У него сохранилась подъязычная кость: горловых мешков нет, а внутренние трабекулы, перекладины губчатой ткани, которые выстраиваются по линиям нагрузки, расположены так же, как у современных говорящих людей. «Так что Моше, наверное, тоже в своей Кебаре мог с какими-то своими соплеменниками звучащей речью пообщаться», — осторожно заключает Бурлак. Неандертальцы вообще, по её словам, были молодцы: украшали себя перьями, когтями орланов, охрой и оставляли гравировки на скалах. Многие исследователи согласны, что неандертальцы говорили, но вопрос по-прежнему обсуждается.
Происхождение языка кратко: хронология
Если свести сценарий из лекции к нескольким строкам, получится такая последовательность. Датировки и роли отдельных видов в ней спорны, это реконструкция по Бурлак, а не летопись.
- Австралопитеки: мозг в целом обезьяний, горловые мешки, общение жестами и эмоциональными звуками; выход на опушки и в саванну, где важны детали.
- Ранние Homo (habilis, rudolfensis): регулярное изготовление орудий, занятые руки; по гипотезе Бурлак, сигналы становятся всё более дискретными.
- Архантропы: развитое дыхание, ашельские орудия, использование огня (засвидетельствовано около миллиона лет назад, контроль над ним не доказан), возможно, первые реплики из двух сигналов и протограмматика.
- Гейдельбергский человек: слух на частотах речи, подъязычная кость без горловых мешков, широкий позвоночный канал; по Бурлак, приспособления к звучащей речи в солидном виде.
- Неандертальцы и сапиенсы: унаследованный речевой аппарат и одинаковый вариант FOXP2; у сапиенсов около семи тысяч языков, которые продолжают рождаться и расходиться.
Почему мы копируем и как из одного языка получилось множество?
Прозрачный ящик и сосиски с обрезанными кончиками
Ребёнок, с раннего детства растущий среди носителей любого языка, освоит его без акцента, хоть с арабским «айном», хоть с кавказскими согласными, хоть с южноафриканскими щёлкающими звуками. Национальность родителей тут ни при чём, важно, какой язык пришёлся на чувствительный период. Бурлак объясняет это вслед за антропологом Джозефом Хенриком, автором книги «Секрет нашего успеха»: люди приспособлены к культурной эволюции и копируют окружающих, даже когда не видят в их действиях смысла.
Тяга к словам у нас появляется раньше самих слов. Бурлак рассказывает об эксперименте: ребёнок сидит у мамы на коленях, из-за ширмы кто-то показывается, ребёнок тычет пальцем: «М!» Дальше мама по заданию экспериментаторов поступает одним из трёх способов. Называет: «Посмотри на птичку, она машет крылышками». Сюсюкает: «Ты мой хорошенький, какие у нас ушки». Или молчит. Молчание ребёнок воспринимает как провал общения и быстро начинает плакать, но сюсюканье для него такой же провал: ему неинтересно, какой он хорошенький, ему нужно, чтобы назвали то, на что он показывает. Бурлак видела то же у собственного сына, который тыкал пальцем во что-нибудь и говорил: «Хм!» Дать предмет или молча показать не годилось, надо было назвать. «Что называется, то и надо назвать».
Склонность копировать хорошо видна в экспериментах с «проблемным ящиком». Шимпанзе и детям показывали, как достать из ящика награду, добавляя лишние действия вроде постукивания палочкой. Когда ящик был прозрачным и бесполезность стука была видна, шимпанзе её пропускали, а дети трёх-четырёх лет продолжали копировать всё подряд (Horner & Whiten, 2004). В более поздних опытах дети воспроизводили лишние действия даже в спешке и после прямой просьбы не делать ничего лишнего (Lyons et al., 2007). А в других экспериментах, когда кто-то пробовал схитрить, дети возмущались и стыдили нарушителя: «Ай-яй-яй, ты неправильно играешь!»
Казалось бы, зачем нам такое? Затем, что так не приходится каждый раз изобретать культуру с нуля. Мы делаем, как делают люди, и обычно это срабатывает. Иногда нет, и Бурлак напоминает анекдот. Молодая жена варит мужу сосиски и обрезает кончики. Муж спрашивает зачем. Мама так делала, отвечает жена. Мама ссылается на бабушку, бабушка на свою маму, которой уже под сто. Прабабушка удивляется: «А вы что, до сих пор пользуетесь той маленькой кастрюлькой?» Практика пережила свою причину.
Склонность ориентироваться на других, похоже, заметна даже в нейрохимии. Сравнение стриатума человека и других приматов выявило у нас особый профиль: больше дофамина, серотонина и нейропептида Y, меньше ацетилхолина (Raghanti et al., 2018). Авторы связывают это с отбором на просоциальность, а Бурлак видит здесь объяснение того, почему шимпанзе склонны думать своим умом, а люди оглядываться на окружающих. Материал в этой работе посмертный и от небольшого числа особей. «Если вас тянет на кого-то сориентироваться непонятно почему, то, возможно, поэтому, — замечает Бурлак. — Но у вас есть возможность подумать».
Копируем мы и правила. Язык мы не вызубриваем, а достраиваем, поэтому и склоняем незнакомого аномалокариса. Иногда достраиваем иначе, чем предки. Во времена Грибоедова лампа «коптела», как «сидела», и Фамусов попрекает Молчалина: «И будь не я, коптел бы ты в Твери». Сейчас мы скажем «коптила». Редкие формы перестраиваются по общему образцу, а частые мы просто запоминаем, как «стулья» или «сыновья».
У молчаливого копирования есть предел. Бурлак ссылается на археологов-экспериментаторов: если мастер просто делает каменное орудие, а ученик смотрит и повторяет, технология быстро деградирует, «потому что тот, кто смотрит, не видит всех деталей, он не понимает, какие детали релевантны». Следующий копирует с копии, и выходит ещё хуже. Достаточно сказать: «Смотри, бугорок видишь? Сюда бей», и деталь спасена. Язык позволил копить знания. В пересказе Бурлак, у Хенрика есть история из Австралии: в страшную засуху привычные источники пересохли, у остальных столпились другие племена. Один старик вспомнил песню, а песня у австралийских аборигенов бывает настоящей картой, что-то вроде «где полз радужный змей мимо двух камней, поверни на закат». Он пел её и довёл своих людей до затерянного в пустыне источника, о котором никто больше не знал. Племя пережило засуху.
Инфопузыри и сети: почему языки расходятся
Из зала Бурлак спросили, почему в мире так много разных языков, а не один общий. Ответ кроется всё в той же склонности копировать. Общаясь, люди подстраиваются друг под друга: перенимают интонации, словечки, грамматические конструкции, их понимание слов сближается. Но подстраиваются они внутри своего круга. Если одна группа общается в основном сама с собой, а другая сама с собой, привычки расходятся, даже если поначалу всё было одинаковым. Так из одного языка вырастает множество.
Как распространяется новшество, Бурлак показывает на модели из книги экономиста Мэтью Джексона «Человеческие сети». Люди здесь кружочки, знакомства — линии, правило простое: если большинство твоих знакомых говорит по-новому, ты постепенно подстраиваешься, например привыкаешь к тому, что кофе среднего рода. За несколько шагов «красный» вариант захватывает всю сеть, хотя поначалу красных меньшинство. «Но они между собой дружат», — объясняет Бурлак. Стоит разбить ту же сеть на два плотных пузыря, и один перекрашивается целиком в один цвет, а другой в другой. Вот и два диалекта.
Язык бедуинов аль-Сайид: новый язык на наших глазах
Может ли новый естественный язык появиться сегодня? Бурлак уверена, что да. В Израиле, на краю пустыни Негев, живёт бедуинская община аль-Сайид. Она небольшая, традиционная и долго заключала браки в основном внутри себя. Из-за этого в ней распространилась наследственная врождённая глухота, и неслышащих там намного больше, чем в среднем по миру. Общаться с ними нужно всем, и в общине возник полноценный жестовый язык, которым владеют и неслышащие, и многие слышащие.
Лингвисты, изучавшие этот язык, пишут, что он сложился примерно за 70 лет, и у носителей второго поколения в нём уже был устойчивый порядок слов (Sandler et al., 2005). В лекции прозвучали «считанные столетия» и «четверть племени», но исследователи описывают куда более короткий срок, а доля неслышащих в общине заметно меньше. Главное от этого не меняется: грамматика в новом языке появилась сама, без учебников и без чьего-либо замысла.
Как запустить своё слово: «ибо нефиг»
Механизм, по которому расходятся языки, работает и для отдельного слова. Кто-то придумывает новое выражение, значение или произношение, и оно расходится, если его автора слушают и хотят цитировать. Потом все забывают, кто это придумал, и просто так говорят. Бурлак рассказывает, что наблюдает такую судьбу у выражения «ибо нефиг»: по её словам, это она его запустила. Ломоносов дал русскому языку массу научной терминологии, Карамзин — множество слов для чувств, которых до него не хватало.
Язык, по Бурлак, начинался с того, что у кого-то у окна непроизвольно вырвалось что-то вроде «Ливень-то какой!», и никто ничего специально не планировал. Сегодня то же самое можно делать нарочно. Её совет: говорите так, чтобы вас хотелось слушать и цитировать, и запускайте слова.
«Чем вы хуже Ломоносова и Карамзина?»
Частые вопросы
Как появился язык у человека?
Общепринятого ответа нет, гипотез много. Лингвист Светлана Бурлак считает, что язык вырос из честных эмоциональных возгласов, которые привлекали внимание сородичей к важным деталям мира. В саванне, где мелочи решали, выживешь ли ты, отбор поддерживал всё более точные сигналы, а склонность людей копировать сделала их передаваемыми из поколения в поколение.
Когда появилась речь у человека?
Точной даты нет. По мнению Бурлак, приспособления к звучащей речи в солидном виде заметны у гейдельбергского человека, жившего несколько сотен тысяч лет назад: слух на частотах речи, подъязычная кость без горловых мешков, широкий позвоночный канал. Отдельные предпосылки, такие как управляемое дыхание и внимание к деталям, могли складываться ещё у архантропов.
Умели ли неандертальцы говорить?
Многие исследователи считают, что да, но вопрос обсуждается. У неандертальцев тот же вариант гена FOXP2, что и у нас, подъязычная кость без горловых мешков, а у неандертальца Кебара 2 внутренняя структура этой кости такая же, как у современных говорящих людей. Как звучала их речь, неизвестно.
Почему в мире так много языков?
Люди подстраиваются в речи друг под друга, но в основном внутри своего круга. Если группы общаются между собой редко, их привычки постепенно расходятся, даже если исходно язык был общим. Со временем из одного языка получаются диалекты, а потом и разные языки.
Может ли сейчас появиться новый язык?
Да, и такое уже происходило. В бедуинской общине аль-Сайид в Израиле, где много неслышащих, примерно за 70 лет сложился полноценный жестовый язык с собственной грамматикой. Им пользуются и неслышащие, и многие слышащие члены общины.
Источники и литература
- ↑ Barluenga, M.; Stolting, K. N.; Salzburger, W.; et al. (2006). «Sympatric speciation in Nicaraguan crater lake cichlid fish.» Nature 439(7077): 719–723. DOI: 10.1038/nature04325
- ↑ Berna, F.; Goldberg, P.; Horwitz, L. K.; et al. (2012). «Microstratigraphic evidence of in situ fire in the Acheulean strata of Wonderwerk Cave, Northern Cape province, South Africa.» Proceedings of the National Academy of Sciences 109(20). DOI: 10.1073/pnas.1117620109
- ↑ Chazan, M.; Ron, H.; Matmon, A.; et al. (2008). «Radiometric dating of the Earlier Stone Age sequence in Excavation I at Wonderwerk Cave, South Africa: preliminary results.» Journal of Human Evolution 55(1): 1–11. DOI: 10.1016/j.jhevol.2008.01.004
- ↑ Chazan, M.; Avery, D. M.; Bamford, M. K.; et al. (2012). «The Oldowan horizon in Wonderwerk Cave (South Africa): Archaeological, geological, paleontological and paleoclimatic evidence.» Journal of Human Evolution 63(6): 859–866. DOI: 10.1016/j.jhevol.2012.08.008
- ↑ Martinez, I.; Rosa, M.; Arsuaga, J. L.; et al. (2004). «Auditory capacities in Middle Pleistocene humans from the Sierra de Atapuerca in Spain.» Proceedings of the National Academy of Sciences 101(27): 9976–9981. DOI: 10.1073/pnas.0403595101
- ↑ Martinez, I.; Rosa, M.; Quam, R.; et al. (2013). «Communicative capacities in Middle Pleistocene humans from the Sierra de Atapuerca in Spain.» Quaternary International 295: 94–101. DOI: 10.1016/j.quaint.2012.07.001
- ↑ Enard, W.; Przeworski, M.; Fisher, S. E.; et al. (2002). «Molecular evolution of FOXP2, a gene involved in speech and language.» Nature 418(6900): 869–872. DOI: 10.1038/nature01025
- ↑ Krause, J.; Lalueza-Fox, C.; Orlando, L.; et al. (2007). «The Derived FOXP2 Variant of Modern Humans Was Shared with Neandertals.» Current Biology 17(21): 1908–1912. DOI: 10.1016/j.cub.2007.10.008
- ↑ Enard, W.; Gehre, S.; Hammerschmidt, K.; et al. (2009). «A Humanized Version of Foxp2 Affects Cortico-Basal Ganglia Circuits in Mice.» Cell 137(5): 961–971. DOI: 10.1016/j.cell.2009.03.041
- ↑ Schreiweis, C.; Bornschein, U.; Burguiere, E.; et al. (2014). «Humanized Foxp2 accelerates learning by enhancing transitions from declarative to procedural performance.» Proceedings of the National Academy of Sciences 111(39): 14253–14258. DOI: 10.1073/pnas.1414542111
- ↑ Horner, V.; Whiten, A. (2004). «Causal knowledge and imitation/emulation switching in chimpanzees (Pan troglodytes) and children (Homo sapiens).» Animal Cognition 8(3): 164–181. DOI: 10.1007/s10071-004-0239-6
- ↑ Lyons, D. E.; Young, A. G.; Keil, F. C. (2007). «The hidden structure of overimitation.» Proceedings of the National Academy of Sciences 104(50): 19751–19756. DOI: 10.1073/pnas.0704452104
- ↑ Raghanti, M. A.; Edler, M. K.; Stephenson, A. R.; et al. (2018). «A neurochemical hypothesis for the origin of hominids.» Proceedings of the National Academy of Sciences 115(6). DOI: 10.1073/pnas.1719666115
- ↑ Sandler, W.; Meir, I.; Padden, C.; et al. (2005). «The emergence of grammar: Systematic structure in a new language.» Proceedings of the National Academy of Sciences 102(7): 2661–2665. DOI: 10.1073/pnas.0405448102
Пересказываем лекции так, чтобы главное можно было прочитать за десять минут.
Российский лингвист, индоевропеист и автор общих работ по компаративистике и происхождению человеческого языка. Кандидат филологических наук. Автор многочисленных лингвистических задач, учебников и научно-популярных публикаций.
Все лекции автора