Фрагмент из середины лекции · до 1 минуты
Посмотрите фрагмент лекции
Фрагмент до одной минуты из середины записи — бесплатно и без регистрации.
Смотреть лекцию целиком
Подписка открывает все записи и онлайн-лекции.
Уже покупали билет или онлайн-трансляцию? Войдите тем же e-mail — доступ откроется автоматически.
13,99 € / мес
Фрагмент не загрузился. Попробуйте позже или откройте лекцию по подписке.
Весь Пастернак за полтора часа
Конспект
Самый красивый человек русской поэзии XX века начинал не со слов. Он сел за рояль, написал прелюдию в подражание Скрябину — и сам Скрябин одобрил его как музыканта. Потом он отправился в Марбург изучать философию, и неокантианец Герман Коэн признал в нём настоящего философа. И от музыки, и от философии Борис Пастернак отказался. Почему человек, которого одобряли гении в двух разных областях, бросил всё ради третьей? Ответ объясняет не только его судьбу, но и то, зачем вообще существует литература.
Кто он? Драма, которую нельзя решить формально
Для нас национальность писателя — графа в анкете. Для Пастернака это была проживаемая, мучительная судьба. Он хотел быть русским писателем — и сохранилась запись, где он представляется именно так: «Сейчас будет выступать русский писатель Борис Пастернак». Но за этим стоял конфликт с отцом, художником Леонидом Осиповичем, лучшим иллюстратором Толстого, который занимал жёсткую позицию: «глубоко веря в Бога, я никогда не позволил бы себе и думать о крещении в корыстных целях».
Русское еврейство начала XX века жило в странном зазоре: его не преследовали, но и не приветствовали. Процентная норма, запрет поступать в столичные университеты, предложение «решить вопрос» через крещение — и тогда вместо религиозного выбора получался политический компромисс. Пастернак считал, что его тайком крестила няня, водившая в церковь без ведома родителей. Реальность это или легенда — неизвестно, но для него это было важнейшей «душевной полутайной». «В этом, я думаю, источник моего своеобразия», — писал он.
Он отказывался быть идеологом. «У меня нет никаких убеждений… ибо мнение о Святом Духе ничего не стоит по сравнению с его собственным присутствием в произведении искусства». Финальный, самый спорный ответ он дал в «Докторе Живаго» — призыв к еврейству «разойтись», стать «со всеми». Эта позиция возмутила всех сразу: и православных консерваторов, и коммунистических начальников, и даже Бен-Гуриона, назвавшего роман одной из самых презираемых им книг.
Лестница, по которой он поднимался, отбрасывая ступени
Всю первую треть жизни Пастернак искал универсальный язык — тот, на котором можно говорить со всеми поверх национальных границ. Первой попыткой стала музыка. Скрябин был его кумиром, и подражание Скрябину грозило превратить его в эпигона. Музыка не устроила его — и он ушёл.
Второй попыткой стала философия. В Марбурге, у Германа Коэна, он продолжал традицию неокантианства — не разрыв с классикой, а её революционное продолжение. Любопытно: Коэн согласился позировать Леониду Осиповичу только после того, как узнал, что тот тоже еврей. Та же проблема принадлежности, которую решал сам Пастернак. И всё же философия его тоже не удержала.
Развязка наступила в форме любовной драмы. Ида Высоцкая, наследница чаеторгового клана, отказала ему. Пастернак сорвался из Марбурга — и в этот момент обрёл свой язык. Так родилось стихотворение «Марбург»: «В тот день всю тебя, от гребенок до ног, как трагик в провинции драму Шекспирову, носил я с собой и знал назубок». Музыка встретилась с философией там, где обе бессильны перед страстью, — в литературе.
Война с собственной поэзией: как достичь простоты
Откройте любое раннее стихотворение Пастернака — и вы увидите две даты. Год создания и 1928-й. В 1928 году он сел и переписал почти всю свою раннюю лирику. Что это значит? У него появилась новая задача. Если раньше он строил язык экспрессивный, метафорический, где метафора погоняет метафору, то теперь он сделал простоту эстетической ценностью.
И вот парадокс всей его жизни: он мыслил, чувствовал и переживал метафорически, сложно, взрывообразно — а хотел простоты. Поэзия сопротивлялась. Он сам сформулировал это противоречие: «Она всего нужнее людям, но, сложная, понятней им». В стихотворении «Сестра моя — жизнь» расписание поездов оказывается «грандиозней Святого Писания» — ведь Пастернак был, пожалуй, самым железнодорожным поэтом русской традиции.
Литературным учителем стал не Скрябин и не Коэн, а Сергей Дурылин с его книгой «Цветочки» Франциска Ассизского. Франциск показывал христианство, противопоставленное мрачному Средневековью, — святого, который радуется жизни и обращается к ней «сестра моя». Дурылин позже снимет сан, станет театроведом — и будет тайно служить литургию дома, оставаясь священником катакомбной церкви.
Соглядатай эпохи: Брюсов, Маяковский и портрет Ленина
Пастернак был наблюдателем по самой судьбе. Рано повредив ногу, он не подлежал призыву и потому проживал войны как свидетель, а не участник. Эту же дистанцию он держал по отношению к революции. Он восхищался её романтическим началом — «Как было хорошо дышать тобой в марте» — но видел и катастрофический провал октября.
Свою позицию он яснее всего выразил через судьбы современников. Брюсов, пошедший на сделку с властью, в его стихах превращается в великого поэта, чей «ум мертвеет в царстве дурака». Маяковский, поэт действия, не смог пережить превращение революции в бюрократию — и Пастернак написал о нём, что тот «слизывал чахотные плевки шершавым языком плаката». Сам он не был ни Брюсовым, ни Маяковским. Он был тем, кто хотел разделить судьбу страны, не жертвуя своей неповторимостью.
Оттого он и писал поэму «905 год», а не про 1917-й, — выбирая счастливый момент перед катастрофой. Оттого в стихах о Первомае стоит «Весенний день 30 апреля» — галочка поставлена, но речь о другом. Даже его портрет Ленина — это не реальный Ленин, как у Петрова-Водкина, а образ гения, который «предвестьем льгот приходит» и «гнетом мстит за свой уход». Слово «гнёт» сказано почти открыто.
Фауст и Гамлет: два полюса одной судьбы
Переводы стали для Пастернака не только заработком, позволявшим не уходить из профессии, но и способом говорить о современности через старые тексты. В «Фаусте» он переводит сцену гибели Филимона и Бавкиды так, что сквозь неё проступает советская реальность: «днём капралами били тьмы мастеровых», «бедной братии батрацкой сколько погубил канал». А в строках «Он без сердца, из железа. Скажет, и хоть в гроб ложись» слово «Сталин» оказывается фактически педалировано — и написано это при живом Сталине.
Когда Ахматова в 1944 году предложила ему написать Фауста XX века, Пастернак трижды ответил: «Я вас прекрасно понял, Анна Андреевна, непременно переведу». Для него Фауст — это избыточно волевое начало, подминающее реальность под план, бесчеловечное. А Гамлет — то, что обычно зовут безволием, — оказывается человечным выходом из исторического тупика. Фауст не считается с жизнью; Гамлет с ней считается. На этой оси и протянут сюжет его главной книги.
Заблудившийся трамвай: «Доктор Живаго» как приговор и победа
Передавая рукопись итальянцу Серджио Д'Анжело, Пастернак сказал: «Я подписываю себе смертный приговор». Он закончил роман в 1955-м, когда железный занавес, опустившийся в 1929 году, действовал во всю мощь. Он понимал: либо роман не выйдет вовсе, либо выйдет на Западе — и тогда занавес обрушится на автора. Он выбрал второе, потому что для него литература была силой, соединяющей цивилизации.
Роман пронизан двумя символами. Железная дорога — путь предопределённый, проложенный от начала до конца. Просёлочная русская дорога — простор неожиданностей и вариантов судьбы. Отец Юрия Живаго гибнет в поезде, сам Юрий задыхается от безвоздушности в трамвае, идущем по рельсам. Здесь Пастернак внимательно читал гумилёвский «Заблудившийся трамвай», где рельсовый путь вдруг прорывается «сквозь рощу пальм, через Неву, через Нил и Сену» — где предопределённость и непредсказуемость соединяются.
Главное чудо романа — в том, что Юрий Живаго проиграл обыденную жизнь, но выиграл судьбу, написав стихи, которыми аукается эпоха. Цикл открывается «Гамлетом» с его «Жизнь прожить — не поле перейти» и завершается «Гефсиманским садом»: «Ты видишь, ход веков подобен притче и может загореться на ходу… Я в гроб сойду и в третий день восстану». Между театральными подмостками и Млечным Путём натянута одна линия. А в «Рождественской звезде» евангельский сюжет упрямо превращается в анахронизм: «дул ветер из степи», пастухи отряхиваются «от постельной трухи», вдали — погост и оглобли в сугробе. Не Палестина I века, а русская зима за переделкинским окном. Потому что для Пастернака события Евангелия происходят везде и всегда, с каждым из нас, каждый день.
Голливуд с Омаром Шарифом, мехами и снегами превратил роман в красивый китч — но и Пастернак сам играл с китчем сознательно, как в романсе «Свеча горела на столе». Сложность, которой он овладевал, переписывая роман тысячи раз и подклеивая бумажки с вариантами слов, во многом растворилась в экранном образе «Ля Рюс». Но осталось главное.
Он надорвался и умер в семьдесят от стремительного рака. Формальный отказ от Нобелевской премии — чтобы не погубить близких — Нобелевский комитет отказом не признал: премию Пастернак получил. И вот ирония истории: Хрущёв, требовавший выгнать его из страны, на пенсии прочёл «Доктора Живаго», удивился — «там нечего запрещать» — и сам передал свои мемуары за границу, подтверждая авторство фотографией в ковбойской шляпе. Пастернак победил так, как побеждает Гамлет, а не Фауст: не погубив ни Филимона, ни Бавкиды, спася свою душу и ту читательскую силу, которая до сих пор не даёт нам отчаяться. Его трагическая глубина — это шанс на выход из тупика, дарованный каждому, кто его открывает.