Во всех традиционных культурах, где бы они ни находились — в Греции или на Руси, в Африке или в Азии — отдельный человек значил очень мало. Каждый член общины имел значение только потому, что он был членом этой общины; по-другому жить было невозможно. Но вот в V веке до нашей эры в Греции произошёл удивительный, почти тектонический сдвиг: там появились люди, желавшие жить так, как они хотят, а не так, как им предписывала традиция и коллектив. Среди них были политики и скульпторы, философы и воины — и надо сказать, что многим из них пришлось заплатить высокую цену за свою независимость. Но дорога вперёд, к современности, уже была проложена.
Войдите для просмотра записи
Эта запись доступна только для зарегистрированных пользователей с подпиской или билетом.
Как греки вырвались из под власти коллектива
Конспект
Когда на Афины обрушилась чума после убийства людей, искавших защиты у статуи Афины, никто не сомневался в причинах. Виноват архонт Мегакл, нарушивший священную клятву? Разумеется. Но расплачиваться должны все — весь город, все жители, их дети и внуки. Коллективная ответственность, круговая порука, проклятие рода — так устроен был мир древних греков. И вот из этого мира, где человек растворён в общине, где нет ни совести, ни сомнения в привычном нам смысле, каким-то невероятным образом родилось то, что мы сегодня называем личностью.
Проклятие длиной в пять поколений
Чтобы понять, насколько глубоко коллективная ответственность пронизывала греческое сознание, достаточно проследить историю рода Атридов — одну из самых жутких семейных саг в мировой культуре. Родоначальник Тантал убивает собственного сына Пелопса, жарит его и подаёт богам на пиру. Боги воскрешают Пелопса, а Тантала обрекают на вечные муки. Казалось бы, справедливость восторжествовала. Но это только начало.
Пелопс, сам невинная жертва, совершает собственное предательство — подстраивает гибель соперника на колесничных гонках, а потом убивает помогавшего ему возницу. Тот, падая в пропасть, успевает проклясть весь род. Дальше — хуже: сыновья Пелопса Атрей и Фиест борются за власть в Микенах с чудовищной жестокостью. Атрей убивает детей брата, жарит их (это явно семейная традиция) и подаёт Фиесту на пиру. Потом Агамемнон, сын Атрея, приносит в жертву собственную дочь Ифигению, чтобы корабли могли отплыть к Трое. Его жена Клитемнестра за это убивает его по возвращении. А их сын Орест убивает мать, чтобы отомстить за отца, и его преследуют богини мщения Эринии.
Пять поколений — и каждое расплачивается за преступления предков. Хор в греческой трагедии может стенать и плакать, но саму идею никто не ставит под сомнение: так устроен мир. Как отмечал антиковед Виктор Ерхо в статье с провокационным названием «Была ли у древних греков совесть?», ответ — нет. Не потому, что они все воровали и убивали. Просто механизм сдерживания работал иначе: не «мне стыдно», а «проклятие падёт на мой род, на мою общину, на моих потомков».
Мир без лица: искусство и театр до перелома
Этот коллективизм виден буквально во всём. Раннее греческое искусство не знает человека. Прекрасные вазы в геометрическом стиле — палка, палка, огуречик. Потрясающие статуи Клеобиса и Битона из дельфийского музея — мощные, величественные, но абсолютно одинаковые. Близнецы, которых невозможно различить. Их лица условны, их тела застыли — кажется, они никогда не смогут поднять руку, их ноги вросли в землю. Были они смелыми? Гордыми? Трусливыми? По этим статуям сказать невозможно.
Греческий театр, из которого вырос весь европейский театр, тоже начинался без человека. Трагедия — козлиная песнь — выросла из обряда. Хор поёт дифирамб, странные звуки, выкрики в честь богов — и всё. Никакого сюжета, никаких персонажей. Эсхил совершил революцию, введя второго актёра, но и тот не особенно общался с первым. Маски, котурны, неподвижные фигуры — индивидуальности здесь нет места. При этом театр был не развлечением, а священнодействием: во времена Перикла ремесленникам приплачивали средний дневной заработок, чтобы они приходили на спектакли. Три трагедии, потом комедия — целый день. Участие в делах общины, а не поход в буфет.
Литература — та же картина. Гомер написал «Илиаду» и «Одиссею», но за кого он — за троянцев или ахейцев? Ответа нет. Гесиод написал «Труды и дни» — бесценно для историков, подробно про то, когда сеять и как заботиться о скотине. Он за хороший урожай. О самих авторах мы знаем только сказки: Гомер якобы умер от расстройства, не сумев разгадать загадку рыбаков, вычёсывавших друг у друга вшей. Гесиода убили братья влюблённой в него девушки. Человека с его страстями и проблемами в этой великой литературе пока нет.
Архилох бросает щит — и начинается новое
А потом, примерно через век после Гомера и Гесиода, появляется поэт по имени Архилох. Он ходил на войну, удирал с поля боя и бросил щит — страшный позор для грека. Спартанские матери говорили: «Со щитом или на щите». А Архилох не просто бросил щит — он написал об этом стихи: «Носит теперь горделиво саиец мой щит безупречный... Сам я кончины зато избежал, и пускай пропадает щит мой, не хуже ничуть новый могу я добыть». Гомер, наверное, умер бы, если бы ему пришлось такое написать. Человек признаётся в собственном позоре, пишет про самого себя — не про Ахилла, не про Гектора — и ещё насмешничает.
Параллельно менялось и изобразительное искусство. Полтора века после застывших Клеобиса и Битона — и вот бронзовый Зевс (или Посейдон), который двигается, бросает молнию или командует колесницей. У него тело, мускулатура, динамика. Это ещё не портрет, но это уже что-то совершенно другое. Где-то в седьмом-шестом веках в греческих городах зарождалось нечто новое — в искусстве, в театре, в философии. Люди стали немножечко больше интересоваться человеком. Но всё шло постепенно, и неизвестно, как бы это развивалось, если бы не произошёл резкий обрыв.
Война как разрушитель традиций
В пятом веке начались греко-персидские войны — долгая, кровавая, тяжёлая история. И именно после этих войн (а отчасти уже во время них) впервые появилась история как жанр. До пятого века истории не существовало. Геродот, которого Цицерон назвал отцом истории, начал писать, когда война заканчивалась. Он собрал легенды, описал устройство Египта и Персии, но главное — он увидел в своей жизни что-то новое, какой-то сдвиг, и захотел это описать. До него почему-то ни у кого не возникало желания записать, как Фивы воевали с Коринфом.
Чуть позже Фукидид, описывая Пелопоннесскую войну, пошёл ещё дальше. Ему уже не хватало просто сообщить: «Войско афинян пошло туда-то». Он вкладывал в уста персонажей пылкие речи (скорее всего, придуманные), потому что ему нужно было, чтобы люди говорили, выражали чувства, осмысляли происходящее. Война разрушает традиции — люди лишаются привычного образа жизни. Это ужасно, это трагедия. Но для культуры это оказалось мощнейшим толчком. Пока все живут по правилам, никому не приходит в голову спросить: а почему я должен жить так? Сам вопрос «почему?» — уже революция.
Фемистокл — человек, который переписал правила
Среди героев греко-персидских войн особенно ярко выделяется афинский правитель Фемистокл — человек, который систематически нарушал все правила и побеждал. Когда Дельфийский оракул изрёк, что спасут Афины «деревянные стены», все решили: это ограда на Акрополе. Фемистокл заявил: деревянные стены — это борта кораблей. Построили флот. Когда оракул предрёк гибель у Саламина, все поняли: туда нельзя. Фемистокл возразил: раз Саламин назван «божественным», погибнут не греки, а персы. Натянуто? Безусловно. Но он убедил.
Когда в панике из храма Афины исчезла священная змея, Фемистокл объявил: «Змея уже ползёт к морю!» — и все побежали за ней к кораблям. Когда пропала священная эгида Афины, он устроил обыск уходящих горожан, изъял кучу денег и пустил их на укрепление армии. А когда союзные греческие полководцы у Саламина колебались, давать ли бой персидскому флоту, Фемистокл отправил своего раба к персидскому царю Ксерксу с посланием: «Афинянин Фемистокл хочет предать свой город и сообщает, что если не перекроете выходы из заливов, греческий флот завтра уйдёт». Ксеркс перекрыл выходы. Утром греческие командующие обнаружили, что отступать некуда, — и дали бой. И победили.
Что было бы с Фемистоклом, если бы раба перехватили греки? Об этом лучше не думать. Но он каждый раз поступал так, как считал нужным, а не так, как предписывала традиция. И это меняло мир — хотя самих афинян это скорее пугало.
Полис против личности: остракизм как защита от слишком ярких
Вторая половина пятого века — время, когда Афины яростно защищаются от собственных героев. Остракизм — суд черепков — процветает как никогда. Любой гражданин мог прийти, взять глиняный черепок и написать имя того, кто, по его мнению, вредит полису. Но ещё в древности один историк подметил: афиняне приняли этот закон «не с целью наказания преступления, но с целью умалить через изгнание безнаказанность людей, которые поднялись слишком высоко». Слишком умный, слишком богатый, слишком яркий — изгнать.
Фемистокла, спасителя Афин, изгнали. Он скитался по городам, а за ним шли представители Афин с требованием выдачи. В конце концов ему пришлось пасть ниц перед персидским царём — немыслимое унижение для афинянина. Персидский царь был в таком восторге, что ночью просыпался и кричал: «Афинянин Фемистокл у меня в руках!» А когда через несколько лет царь потребовал, чтобы Фемистокл помог воевать против Греции, тот, по преданию, покончил с собой.
Ещё поразительнее история Аристида по прозвищу Справедливый. Бедно жил, строго одевался, взяток не брал. Ему абсолютно доверяли — именно ему Фемистокл рассказал свой план сжечь союзный флот, и Аристид вышел к народу и сказал: «Это очень полезная, но очень несправедливая мысль». И план отвергли. А потом объявили остракизм. К Аристиду подошёл неграмотный ремесленник и попросил написать на черепке имя. «Чьё?» — «Аристида». — «А что тебе сделал Аристид?» — «Я не знаю. Я даже не знаю, как он выглядит. Но я не могу больше слышать: справедливый, справедливый. Надоело!» И Аристида изгнали.
Алкивиад, Сократ и цена свободы
Самый яркий персонаж этой переломной эпохи — Алкивиад, красавец, богач, ученик Сократа, который рыдал на его уроках, а потом уходил в загул. В детстве он лёг перед конём возчика, мешавшего ему играть: «Езжай». Взрослым он побил почтенного гражданина на спор, потом пришёл извиняться — и тот не только простил его, но и выдал за него дочь. Алкивиад сшил себе пурпурное одеяние такой длины, чтобы оно волочилось в грязи, — пусть все видят, что ему плевать на богатство. Отрубил хвост роскошной собаке — «пусть лучше за это осуждают, чем думают, что я заговор устраиваю».
Когда его обвинили в разрушении герм — священных изображений на перекрёстках (причём лжесвидетель утверждал, что видел всё при свете луны, а историки подсчитали: было новолуние), — Алкивиад не стал дожидаться суда. Он перешёл к спартанцам, стал жить по-спартански, пить воду вместо вина. Потом соблазнил жену спартанского царя. Перешёл к персам. Вернулся в Афины. Снова ушёл. Погиб, забросанный копьями. Характерный персонаж любого переломного периода: старая нравственность ушла, новая ещё не появилась, и человек решает всё сам.
А его учитель Сократ положил в основу своего метода сомнение — вещь, которой у греков прежде просто не существовало. Сомнение, какую лепешку купить, — пожалуйста. Но сомневаться в больших вопросах? Зачем, если всё предписано? «А давайте сами решать», — предложил Сократ. За это его казнили, обвинив в безбожии и развращении молодёжи.
Из хаоса — к совести
Перикл, перестроивший Акрополь и создавший тысячи рабочих мест, — его не решились тронуть напрямую, но разгромили всё окружение. Аспазию, его возлюбленную, обвинили в содержании притона — женщину, к которой мужчины, включая Сократа, приходили поговорить о философии. Фидия, создателя статуи Зевса Олимпийского и руководителя всей перестройки Акрополя, обвинили сначала в краже золота (не подтвердилось), а потом в кощунстве — он якобы изобразил себя и Перикла на щите Афины. Анаксагора, сказавшего, что Солнце — не бог Гелиос на колеснице, а раскалённый камень размером больше полуострова Пелопоннес, хотели казнить. Он бежал в город Лампсак, где завещал ввести каникулы в день своей смерти — чтобы дети не ходили в школу.
Всё это, конечно, выглядит ужасно. Каждого яркого человека — отравить, изгнать, осудить. Но в этом и заключается парадокс золотого века Афин: старое уходило мучительно, а новое зарождалось. Что-то в этом новом казалось циничным и безнравственным, что-то — прекрасным. Из этих странных, полусказочных судеб вырастет совесть — уже не как страх перед коллективным проклятием, а как личное чувство. Вырастет сомнение, без которого нет свободного мышления. Вырастет психология, великая литература, искусство.
Пройдут века, Александр Македонский сметёт мир маленьких полисов, центр сместится в Александрию — но эти люди останутся живыми. В начале девятнадцатого века юный Никита Муравьёв, будущий декабрист, откажется танцевать на балу: «А разве Аристид и Катон танцевали?» Его умная мать ответит: «Я думаю, что когда они были в твоём возрасте, они танцевали». И он пойдёт танцевать. Античность остаётся живой — потому что именно там, в хаосе пятого века до нашей эры, человек впервые вырвался из-под власти коллектива и заявил о себе.
